12 цитат персонажа «Понтий Пилат» — подборка редакции

Ниже 12 цитат персонажа «Понтий Пилат»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Мы, женщины, глупые, понимаешь, матери же глупее всех.

   Мы, женщины, глупые, понимаешь, матери же глупее всех.

   — Тони Моррисон · книга
2. «

   Что есть истина?

   Что есть истина?

   — Библия. Новый Завет · книга
3. «

   Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо.

   Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо.

   — Михаил Булгаков · книга
4. «

   Природа бессмертных — за пределами нашего сознания, и мы не в состоянии постигнуть ее сущность.

   Природа бессмертных — за пределами нашего сознания, и мы не в состоянии постигнуть ее сущность.

   — Анатоль Франс · книга
5. «

   — Смерть так же естественна, как жизнь. — Ничего естественного в смерти нет. Самое неестественное, что есть на свете. — Вы что, думаете, люди должны вечно жить? — Не все, а некоторые. Я так думаю. — А кто будет решать, кому из людей нужно жить, а кому не нужно? — Сами люди и будут решать. Некоторым хочется жить вечно. А другим не хочется. Я считаю, они сами это как-то для себя решают. Люди умирают, когда захотят умереть и если захотят. Тот, кто не хочет, умирать не станет.

   — Смерть так же естественна, как жизнь. — Ничего естественного в смерти нет. Самое неестественное, что есть на свете. — Вы что, думаете, люди должны вечно жить? — Не все, а некоторые. Я так думаю. — А кто будет решать, кому из людей нужно жить, а кому не нужно? — Сами люди и будут решать. Некоторым хочется жить вечно. А другим не хочется. Я считаю, они сами это как-то для себя решают. Люди умирают, когда захотят умереть и если захотят. Тот, кто не хочет, умирать не станет.

   — Тони Моррисон · книга
6. «

   О Боги мои! Яду мне, яду!

   О Боги мои! Яду мне, яду!

   — Михаил Булгаков · книга
7. «

   — Превосходная лоза, прокуратор, но это — не «Фалерно»? — «Цекуба», тридцатилетнее, — любезно отозвался прокуратор.

   — Превосходная лоза, прокуратор, но это — не «Фалерно»? — «Цекуба», тридцатилетнее, — любезно отозвался прокуратор.

   — Михаил Булгаков · книга
8. «

   Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо.

   Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо.

   — Михаил Булгаков · книга
9. «

   – А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь? – Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете.

   – А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь? – Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете.

   — Михаил Булгаков · книга
10. «

    — Ах да, я ведь совсем забыл. Ведь я вам должен? — Право, прокуратор, вы мне ничего не должны. — Ну как же нет... При въезде моём в Ершалаим, помните? Толпу нищих? Я ещё хотел швырнуть им деньги, а у меня не было и я взял у вас. — О, прокуратор, это какая-нибудь безделица. — И о безделице надлежит помнить!

    — Ах да, я ведь совсем забыл. Ведь я вам должен? — Право, прокуратор, вы мне ничего не должны. — Ну как же нет... При въезде моём в Ершалаим, помните? Толпу нищих? Я ещё хотел швырнуть им деньги, а у меня не было и я взял у вас. — О, прокуратор, это какая-нибудь безделица. — И о безделице надлежит помнить!

    — Понтий Пилат · сериал
11. «

    И о безделице надлежит помнить.

    И о безделице надлежит помнить.

    — Михаил Булгаков · книга
12. «

    Сто раз толпы иудеев, богатых и бедных, со священниками во главе, обступали мое кресло из слоновой кости и, цепляясь за полы моей тоги и за ремни сандалий, с пеной у рта взывали ко мне, требуя казни какого-нибудь несчастного, за которым я не находил никакой вины и который был в моих таким же безумцем, как и его обвинители. Что я говорю, сто раз! Так бывало ежедневно, ежечасно. Однако я вынужден был исполнять их законы, как свои собственные, ибо Рим вменял мне в обязанность не нарушать, а поддерживать их обычаи.

    Сто раз толпы иудеев, богатых и бедных, со священниками во главе, обступали мое кресло из слоновой кости и, цепляясь за полы моей тоги и за ремни сандалий, с пеной у рта взывали ко мне, требуя казни какого-нибудь несчастного, за которым я не находил никакой вины и который был в моих таким же безумцем, как и его обвинители. Что я говорю, сто раз! Так бывало ежедневно, ежечасно. Однако я вынужден был исполнять их законы, как свои собственные, ибо Рим вменял мне в обязанность не нарушать, а поддерживать их обычаи.

    — Анатоль Франс · книга