101 коротких цитата персонажа «Роберт Локамп»

Собрали 101 цитата персонажа «Роберт Локамп» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   — Нет у меня никакого горя, — сказал я. — Голова болит. — Это болезнь нашего века, Робби, — сказал Фердинанд. — Лучше всего было бы родиться без головы.

   — Нет у меня никакого горя, — сказал я. — Голова болит. — Это болезнь нашего века, Робби, — сказал Фердинанд. — Лучше всего было бы родиться без головы.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
2. «

   — Я себе по-иному представлял жизнь. — Все мы так...

   — Я себе по-иному представлял жизнь. — Все мы так...

   — Эрих Мария Ремарк · книга
3. «

   Мы подыскали три чудесных платья. Пат явно оживилась от этой игры. Она отнеслась к ней совершенно серьёзно, — вечерние платья были её слабостью. Мы подобрали заодно всё, что было необходимо к ним, и она всё больше загоралась. Её глаза блестели. Я стоял рядом с ней слушал её, смеялся и думал, до чего же страшно любить женщину и быть бедным.

   Мы подыскали три чудесных платья. Пат явно оживилась от этой игры. Она отнеслась к ней совершенно серьёзно, — вечерние платья были её слабостью. Мы подобрали заодно всё, что было необходимо к ним, и она всё больше загоралась. Её глаза блестели. Я стоял рядом с ней слушал её, смеялся и думал, до чего же страшно любить женщину и быть бедным.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
4. «

   И в этой тишине каждое слово приобретало настолько большой вес, что разговаривать непринуждённо стало невозможно.

   И в этой тишине каждое слово приобретало настолько большой вес, что разговаривать непринуждённо стало невозможно.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
5. «

   Я был подавлен, но не мог упрекнуть себя ни в чем. Чего я только ни видел в жизни, чего только ни пережил! И я знал: можно упрекать себя за все, что делаешь, или вообще не упрекать себя ни в чем.

   Я был подавлен, но не мог упрекнуть себя ни в чем. Чего я только ни видел в жизни, чего только ни пережил! И я знал: можно упрекать себя за все, что делаешь, или вообще не упрекать себя ни в чем.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
6. «

   Девушка сидела молча рядом со мной; свет и тени, проникавшие сквозь стекло, скользили по ее лицу. Иногда я посматривал на нее; я снова вспомнил вечер, когда впервые увидел ее. Лицо ее стало серьезнее, оно казалось мне более чужим, чем за ужином, но очень красивым; это лицо еще тогда поразило меня и не давало больше покоя. Было в нем что-то от таинственной тишины, которая свойственна природе – деревьям, облакам, животным, — а иногда и женщине.

   Девушка сидела молча рядом со мной; свет и тени, проникавшие сквозь стекло, скользили по ее лицу. Иногда я посматривал на нее; я снова вспомнил вечер, когда впервые увидел ее. Лицо ее стало серьезнее, оно казалось мне более чужим, чем за ужином, но очень красивым; это лицо еще тогда поразило меня и не давало больше покоя. Было в нем что-то от таинственной тишины, которая свойственна природе – деревьям, облакам, животным, — а иногда и женщине.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
7. «

   — Я так счастлива, — сказала она. Я стоял и смотрел на неё. Она сказала только три слова. Но никогда еще я не слыхал, чтобы их так произносили. Я знал женщин, но встречи с ними всегда были мимолетными — какие-то приключения, иногда яркие часы, одинокий вечер, бегство от самого себя, от отчаяния, от пустоты. Да я и не искал ничего другого; ведь я знал, что нельзя полагаться ни на что, только на самого себя и в лучшем случае на товарища.

   — Я так счастлива, — сказала она. Я стоял и смотрел на неё. Она сказала только три слова. Но никогда еще я не слыхал, чтобы их так произносили. Я знал женщин, но встречи с ними всегда были мимолетными — какие-то приключения, иногда яркие часы, одинокий вечер, бегство от самого себя, от отчаяния, от пустоты. Да я и не искал ничего другого; ведь я знал, что нельзя полагаться ни на что, только на самого себя и в лучшем случае на товарища.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
8. «

   В дождливую погоду не грех сделать что-нибудь для своего образования.

   В дождливую погоду не грех сделать что-нибудь для своего образования.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
9. «

   С женщинами я справляюсь, а вот с любовью — не могу. Безнадежность — вот что нагоняет на меня тоску.

   С женщинами я справляюсь, а вот с любовью — не могу. Безнадежность — вот что нагоняет на меня тоску.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
10. «

    Насчёт лени ещё далеко не всё ясно. Она — начало всякого счастья и конец всяческой философии.

    Насчёт лени ещё далеко не всё ясно. Она — начало всякого счастья и конец всяческой философии.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
11. «

    — Хотите яблоко? Яблоки продлевают жизнь! — Нет, спасибо. — А сигару? — Они тоже продлевают жизнь? — Нет, они укорачивают её. Потом это уравновешивается яблоками.

    — Хотите яблоко? Яблоки продлевают жизнь! — Нет, спасибо. — А сигару? — Они тоже продлевают жизнь? — Нет, они укорачивают её. Потом это уравновешивается яблоками.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
12. «

    — Покоряться? — спросил я. — Зачем же покоряться? Пользы от этого нет. В жизни мы платим за все двойной и тройной ценой. Зачем же еще покорность?

    — Покоряться? — спросил я. — Зачем же покоряться? Пользы от этого нет. В жизни мы платим за все двойной и тройной ценой. Зачем же еще покорность?

    — Эрих Мария Ремарк · книга
13. «

    Слишком много крови было пролито на этой земле, чтобы можно сохранить веру в небесного отца!

    Слишком много крови было пролито на этой земле, чтобы можно сохранить веру в небесного отца!

    — Эрих Мария Ремарк · книга
14. «

    Именно такой я видел ее сотни раз во сне и мечтах, и теперь она шла мне навстречу, и я обхватил её руками, как жизнь. Нет, это было больше, чем жизнь...

    Именно такой я видел ее сотни раз во сне и мечтах, и теперь она шла мне навстречу, и я обхватил её руками, как жизнь. Нет, это было больше, чем жизнь...

    — Эрих Мария Ремарк · книга
15. «

    Вспомнил, какими мы были тогда, вернувшись с войны, — молодые и лишенные веры, как шахтеры из обвалившейся шахты. Мы хотели было воевать против всего, что определило наше прошлое, — против лжи и себялюбия, корысти и бессердечия; мы ожесточились и не доверяли никому, кроме ближайшего товарища, не верили ни во что, кроме таких никогда нас не обманывавших сил, как небо, табак, деревья, хлеб и земля; но что же из этого получилось? Все рушилось, фальсифицировалось и забывалось. А тому, кто не умел забывать, оставались только бессилие, отчаяние, безразличие и водка. Прошло время великих человеческих мужественных мечтаний. Торжествовали дельцы. Продажность. Нищета.

    Вспомнил, какими мы были тогда, вернувшись с войны, — молодые и лишенные веры, как шахтеры из обвалившейся шахты. Мы хотели было воевать против всего, что определило наше прошлое, — против лжи и себялюбия, корысти и бессердечия; мы ожесточились и не доверяли никому, кроме ближайшего товарища, не верили ни во что, кроме таких никогда нас не обманывавших сил, как небо, табак, деревья, хлеб и земля; но что же из этого получилось? Все рушилось, фальсифицировалось и забывалось. А тому, кто не умел забывать, оставались только бессилие, отчаяние, безразличие и водка. Прошло время великих человеческих мужественных мечтаний. Торжествовали дельцы. Продажность. Нищета.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
16. «

    Настоящая любовь не терпит посторонних.

    Настоящая любовь не терпит посторонних.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
17. «

    Счастье — самая неопределённая и дорогостоящая вещь на свете.

    Счастье — самая неопределённая и дорогостоящая вещь на свете.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
18. «

    Я переутомился и знал, что не усну. Прошел мимо «Интернационаля», думая о Лизе, о прошедших годах, о многом другом, давно уже позабытом. Всё отошло в далекое прошлое и как будто больше не касалось меня. Потом я прошёл по улице, на которой жила Пат. Ветер усилился, все окна в её доме были темны, утро кралось на серых лапах вдоль дверей. Наконец, я пришёл домой. «Боже мой, — подумал я, — кажется, я счастлив».

    Я переутомился и знал, что не усну. Прошел мимо «Интернационаля», думая о Лизе, о прошедших годах, о многом другом, давно уже позабытом. Всё отошло в далекое прошлое и как будто больше не касалось меня. Потом я прошёл по улице, на которой жила Пат. Ветер усилился, все окна в её доме были темны, утро кралось на серых лапах вдоль дверей. Наконец, я пришёл домой. «Боже мой, — подумал я, — кажется, я счастлив».

    — Эрих Мария Ремарк · книга
19. «

    Ром был крепок и свеж. Его вкус напоминал о солнце. В нем было нечто, дающее поддержку.

    Ром был крепок и свеж. Его вкус напоминал о солнце. В нем было нечто, дающее поддержку.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
20. «

    — Он принадлежит нам? — Да, насколько одно живое существо может принадлежать другому.

    — Он принадлежит нам? — Да, насколько одно живое существо может принадлежать другому.

    — Эрих Мария Ремарк · книга