126 лучших цитат персонажа «Роберт Локамп»

Собрали 126 цитат персонажа «Роберт Локамп» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Он был по сути добрый человек, с покатыми плечами и маленькими усиками. Скромный добросовестный служащий. Но именно таким теперь приходилось особенно трудно. Да, пожалуй, таким всегда приходится труднее всех. Скромность и добросовестность вознаграждаются только в романах. В жизни их используют, а потом отшвыривают в сторону.

   Он был по сути добрый человек, с покатыми плечами и маленькими усиками. Скромный добросовестный служащий. Но именно таким теперь приходилось особенно трудно. Да, пожалуй, таким всегда приходится труднее всех. Скромность и добросовестность вознаграждаются только в романах. В жизни их используют, а потом отшвыривают в сторону.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
2. «

   Если человек чего-то стоит, значит, он уже как бы памятник самому себе.

   Если человек чего-то стоит, значит, он уже как бы памятник самому себе.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
3. «

   Я вспомнил записку, которую составлял с утра в мастерской. Тогда мне было немного грустно. Сейчас всё прошло. Мне было всё безразлично, — живи, пока жив.

   Я вспомнил записку, которую составлял с утра в мастерской. Тогда мне было немного грустно. Сейчас всё прошло. Мне было всё безразлично, — живи, пока жив.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
4. «

   Счастье — самая неопределённая и дорогостоящая вещь на свете.

   Счастье — самая неопределённая и дорогостоящая вещь на свете.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
5. «

   Женщина — это вам не металлическая мебель; она — цветок. Она не хочет деловитости. Ей нужны солнечные, милые слова. Лучше говорить ей каждый день что-нибудь приятное, чем всю жизнь с угрюмым остервенением работать на неё.

   Женщина — это вам не металлическая мебель; она — цветок. Она не хочет деловитости. Ей нужны солнечные, милые слова. Лучше говорить ей каждый день что-нибудь приятное, чем всю жизнь с угрюмым остервенением работать на неё.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
6. «

   Она прикоснулась руками к моим вискам. Было бы чудесно остаться здесь в этот вечер, быть возле нее, под мягким голубым одеялом... Но что-то удерживало меня. Не скованность, не страх и не осторожность, — просто очень большая нежность, нежность, в которой растворялось желание.

   Она прикоснулась руками к моим вискам. Было бы чудесно остаться здесь в этот вечер, быть возле нее, под мягким голубым одеялом... Но что-то удерживало меня. Не скованность, не страх и не осторожность, — просто очень большая нежность, нежность, в которой растворялось желание.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
7. «

   Жизнь чудовищно измельчала. Она свелась к одной только мучительной борьбе за убогое, голое существование.

   Жизнь чудовищно измельчала. Она свелась к одной только мучительной борьбе за убогое, голое существование.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
8. «

   Она казалась мне существом из другого мира. Я совершенно не мог себе представить, кто она такая и как она живет.

   Она казалась мне существом из другого мира. Я совершенно не мог себе представить, кто она такая и как она живет.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
9. «

   — А странно вот так в воскресенье, правда? В конце концов радуешься, когда оно уже проходит. — Видимо, так привыкаешь гнуть спину в работе, что даже маленькая толика свободы как-то мешает.

   — А странно вот так в воскресенье, правда? В конце концов радуешься, когда оно уже проходит. — Видимо, так привыкаешь гнуть спину в работе, что даже маленькая толика свободы как-то мешает.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
10. «

    Проклятье! Пусть всё это тысячу раз только передышка, а не гавань, пусть это тысячу раз невероятно. Но именно поэтому счастье было снова и снова таким ошеломляющим, непостижимым, бьющим через край...

    Проклятье! Пусть всё это тысячу раз только передышка, а не гавань, пусть это тысячу раз невероятно. Но именно поэтому счастье было снова и снова таким ошеломляющим, непостижимым, бьющим через край...

    — Эрих Мария Ремарк · книга
11. «

    — Сколько я могу ему уступить? — Крайняя уступка – две тысячи. Самая крайняя – две тысячи двести. Если нельзя будет никак иначе – две тысячи пятьсот. Если ты увидишь, что перед тобой сумасшедший, – две шестьсот. Но тогда скажи, что мы будем проклинать его веки вечные.

    — Сколько я могу ему уступить? — Крайняя уступка – две тысячи. Самая крайняя – две тысячи двести. Если нельзя будет никак иначе – две тысячи пятьсот. Если ты увидишь, что перед тобой сумасшедший, – две шестьсот. Но тогда скажи, что мы будем проклинать его веки вечные.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
12. «

    Раньше люди опускались постепенно, и всегда еще могла найтись возможность вновь подняться, теперь за каждым увольнением зияла пропасть вечной безработицы.

    Раньше люди опускались постепенно, и всегда еще могла найтись возможность вновь подняться, теперь за каждым увольнением зияла пропасть вечной безработицы.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
13. «

    В моей жизни так много переменилось, что мне казалось, будто везде всё должно стать иным.

    В моей жизни так много переменилось, что мне казалось, будто везде всё должно стать иным.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
14. «

    — ... Всё проходит. – Правильно, – подтвердил я. – Это самая верная истина на свете.

    — ... Всё проходит. – Правильно, – подтвердил я. – Это самая верная истина на свете.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
15. «

    — Покоряться? — спросил я. — Зачем же покоряться? Пользы от этого нет. В жизни мы платим за все двойной и тройной ценой. Зачем же еще покорность?

    — Покоряться? — спросил я. — Зачем же покоряться? Пользы от этого нет. В жизни мы платим за все двойной и тройной ценой. Зачем же еще покорность?

    — Эрих Мария Ремарк · книга
16. «

    — А ведь вообще вечером хочется, чтобы кто-нибудь был рядом, правда? — Вечером, да... Когда наступает темнота... Странная это вещь.

    — А ведь вообще вечером хочется, чтобы кто-нибудь был рядом, правда? — Вечером, да... Когда наступает темнота... Странная это вещь.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
17. «

    Как это странно: люди находят подлинно свежие и образные выражения только когда ругаются.

    Как это странно: люди находят подлинно свежие и образные выражения только когда ругаются.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
18. «

    Я не мог больше оставаться в доме и вышел. Стало туманно. Вдали шумело море. С деревьев падали капли. Я осмотрелся. Я уже не был один. Теперь где-то там на юге, за горизонтом, ревел мотор. За туманом по бледносерым дорогам летела помощь, фары разбрызгивали яркий свет, свистели покрышки, и две руки сжимали рулевое колесо, два глаза холодным уверенным взглядом сверлили темноту: глаза моего друга…

    Я не мог больше оставаться в доме и вышел. Стало туманно. Вдали шумело море. С деревьев падали капли. Я осмотрелся. Я уже не был один. Теперь где-то там на юге, за горизонтом, ревел мотор. За туманом по бледносерым дорогам летела помощь, фары разбрызгивали яркий свет, свистели покрышки, и две руки сжимали рулевое колесо, два глаза холодным уверенным взглядом сверлили темноту: глаза моего друга…

    — Эрих Мария Ремарк · книга
19. «

    Слишком много крови было пролито на этой земле, чтобы можно сохранить веру в небесного отца!

    Слишком много крови было пролито на этой земле, чтобы можно сохранить веру в небесного отца!

    — Эрих Мария Ремарк · книга
20. «

    Я говорил и слышал свой голос, но казалось, что это не я, что говорит кто-то другой, и такой, каким я бы хотел быть.

    Я говорил и слышал свой голос, но казалось, что это не я, что говорит кто-то другой, и такой, каким я бы хотел быть.

    — Эрих Мария Ремарк · книга