98 фраз персонажа «Роберт Локамп», которые запомнились

Собрали 98 цитат персонажа «Роберт Локамп» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Слова, которые я произносил, уже не были правдой, они смещались, они теснились, уводя в иные края, более пестрые и яркие, чем те, в которых происходили мелкие события моей жизни; я знал, что говорю неправду, что сочиняю и лгу, но мне было безразлично, — ведь правда была безнадежной и тусклой. И настоящая жизнь была только в ощущении мечты, в ее отблесках.

   Слова, которые я произносил, уже не были правдой, они смещались, они теснились, уводя в иные края, более пестрые и яркие, чем те, в которых происходили мелкие события моей жизни; я знал, что говорю неправду, что сочиняю и лгу, но мне было безразлично, — ведь правда была безнадежной и тусклой. И настоящая жизнь была только в ощущении мечты, в ее отблесках.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
2. «

   – Мужчины с большими деньгами в большинстве случаев отвратительны, Робби. – Но деньги ведь не отвратительны? – Нет. Деньги нет. – Так я и думал. – А разве ты этого не находишь? – Нет, почему же? ... – Они дают независимость, мой милый, а это еще больше.

   – Мужчины с большими деньгами в большинстве случаев отвратительны, Робби. – Но деньги ведь не отвратительны? – Нет. Деньги нет. – Так я и думал. – А разве ты этого не находишь? – Нет, почему же? ... – Они дают независимость, мой милый, а это еще больше.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
3. «

   ...кто одинок, тот не будет покинут.

   ...кто одинок, тот не будет покинут.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
4. «

   Если человек чего-то стоит, значит, он уже как бы памятник самому себе.

   Если человек чего-то стоит, значит, он уже как бы памятник самому себе.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
5. «

   Странное чувство испытываешь все-таки в день своего рождения, даже если никакого значения не придаешь ему. Тридцать лет… Было время, когда мне казалось, что я никак не доживу до двадцати, так хотелось поскорее стать взрослым. А потом…

   Странное чувство испытываешь все-таки в день своего рождения, даже если никакого значения не придаешь ему. Тридцать лет… Было время, когда мне казалось, что я никак не доживу до двадцати, так хотелось поскорее стать взрослым. А потом…

   — Эрих Мария Ремарк · книга
6. «

   Она прикоснулась руками к моим вискам. Было бы чудесно остаться здесь в этот вечер, быть возле нее, под мягким голубым одеялом... Но что-то удерживало меня. Не скованность, не страх и не осторожность, — просто очень большая нежность, нежность, в которой растворялось желание.

   Она прикоснулась руками к моим вискам. Было бы чудесно остаться здесь в этот вечер, быть возле нее, под мягким голубым одеялом... Но что-то удерживало меня. Не скованность, не страх и не осторожность, — просто очень большая нежность, нежность, в которой растворялось желание.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
7. «

   И вдруг я увидел, что значу для другого человека и что он счастлив только от того, что я рядом с ним. Такие слова сами по себе звучат очень просто, но, когда вдумаешься в них, начинаешь понимать, как это все бесконечно важно. Это может поднять бурю в душе человека и совершенно преобразить его. Это любовь и все-таки нечто другое. Что-то такое, ради чего стоит жить. Мужчина не может жить ради любви. Но ради другого человека — может.

   И вдруг я увидел, что значу для другого человека и что он счастлив только от того, что я рядом с ним. Такие слова сами по себе звучат очень просто, но, когда вдумаешься в них, начинаешь понимать, как это все бесконечно важно. Это может поднять бурю в душе человека и совершенно преобразить его. Это любовь и все-таки нечто другое. Что-то такое, ради чего стоит жить. Мужчина не может жить ради любви. Но ради другого человека — может.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
8. «

   Я переутомился и знал, что не усну. Прошел мимо «Интернационаля», думая о Лизе, о прошедших годах, о многом другом, давно уже позабытом. Всё отошло в далекое прошлое и как будто больше не касалось меня. Потом я прошёл по улице, на которой жила Пат. Ветер усилился, все окна в её доме были темны, утро кралось на серых лапах вдоль дверей. Наконец, я пришёл домой. «Боже мой, — подумал я, — кажется, я счастлив».

   Я переутомился и знал, что не усну. Прошел мимо «Интернационаля», думая о Лизе, о прошедших годах, о многом другом, давно уже позабытом. Всё отошло в далекое прошлое и как будто больше не касалось меня. Потом я прошёл по улице, на которой жила Пат. Ветер усилился, все окна в её доме были темны, утро кралось на серых лапах вдоль дверей. Наконец, я пришёл домой. «Боже мой, — подумал я, — кажется, я счастлив».

   — Эрих Мария Ремарк · книга
9. «

   Я подумал, что мог бы принести ей цветы. Это было нетрудно: городской сад за луна-парком был весь в цвету. Перескочив через решетку, я стал обрывать кусты белой сирени. – Что вы здесь делаете? – раздался вдруг громкий голос. Я поднял глаза. Передо мной стоял человек с лицом бургундца и закрученными седыми усами. Он смотрел на меня с возмущением. Не полицейский и не сторож, но, судя по всему, старый офицер в отставке. – Это нетрудно установить, – вежливо ответил я, – я обламываю здесь ветки сирени. На мгновение у отставного военного отнялся язык. – Известно ли вам, что это городской парк? – гневно спросил он. Я рассмеялся: – Конечно, известно; или, по-вашему, я принял это место за Канарские острова? Он посинел. Я испугался, что его хватит удар. – Сейчас же вон отсюда! – заорал он первоклассным казарменным басом. – Вы расхищаете городскую собственность! Я прикажу вас задержать! Тем временем я успел набрать достаточно сирени. – Но сначала меня надо поймать. Ну-ка, догони, дедушка! – предложил я старику, перемахнул через решетку и исчез.

   Я подумал, что мог бы принести ей цветы. Это было нетрудно: городской сад за луна-парком был весь в цвету. Перескочив через решетку, я стал обрывать кусты белой сирени. – Что вы здесь делаете? – раздался вдруг громкий голос. Я поднял глаза. Передо мной стоял человек с лицом бургундца и закрученными седыми усами. Он смотрел на меня с возмущением. Не полицейский и не сторож, но, судя по всему, старый офицер в отставке. – Это нетрудно установить, – вежливо ответил я, – я обламываю здесь ветки сирени. На мгновение у отставного военного отнялся язык. – Известно ли вам, что это городской парк? – гневно спросил он. Я рассмеялся: – Конечно, известно; или, по-вашему, я принял это место за Канарские острова? Он посинел. Я испугался, что его хватит удар. – Сейчас же вон отсюда! – заорал он первоклассным казарменным басом. – Вы расхищаете городскую собственность! Я прикажу вас задержать! Тем временем я успел набрать достаточно сирени. – Но сначала меня надо поймать. Ну-ка, догони, дедушка! – предложил я старику, перемахнул через решетку и исчез.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
10. «

    Чем спокойнее держишься, тем лучше можешь помогать другим.

    Чем спокойнее держишься, тем лучше можешь помогать другим.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
11. «

    Я ощущал её волосы на моем плече и губами чувствовал биение пульса в её руке. — и ты должна умереть? Ты не можешь умереть. Ведь ты — это счастье.

    Я ощущал её волосы на моем плече и губами чувствовал биение пульса в её руке. — и ты должна умереть? Ты не можешь умереть. Ведь ты — это счастье.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
12. «

    Она пользовалась своим мужем, как иные люди Библией, — для цитирования.

    Она пользовалась своим мужем, как иные люди Библией, — для цитирования.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
13. «

    — Посмотри на пчел, – сказал я и остановился. – Откуда они взялись в центре города? <...> — Голову даю наотрез, что они прилетают с какого-нибудь крестьянского двора. Просто они хорошо знают свой путь… – он прищурил глаза, – а мы вот не знаем…

    — Посмотри на пчел, – сказал я и остановился. – Откуда они взялись в центре города? <...> — Голову даю наотрез, что они прилетают с какого-нибудь крестьянского двора. Просто они хорошо знают свой путь… – он прищурил глаза, – а мы вот не знаем…

    — Эрих Мария Ремарк · книга
14. «

    — Ты ничего не прощаешь! Я уже давно забыла об этом. — А я нет. Я не забываю так легко. — А надо бы...

    — Ты ничего не прощаешь! Я уже давно забыла об этом. — А я нет. Я не забываю так легко. — А надо бы...

    — Эрих Мария Ремарк · книга
15. «

    Для алкоголиков грипп, к сожалению, сущие пустяки; больше того, настоящие пропойцы иной раз начинают буквально расцветать и даже жиреть от гриппа.

    Для алкоголиков грипп, к сожалению, сущие пустяки; больше того, настоящие пропойцы иной раз начинают буквально расцветать и даже жиреть от гриппа.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
16. «

    Кино — это всегда выход из положения. Там каждый о чём-то может помечтать.

    Кино — это всегда выход из положения. Там каждый о чём-то может помечтать.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
17. «

    Я не хочу никаких детей и никакой жены, кроме тебя. Ты мой ребенок и моя жена.

    Я не хочу никаких детей и никакой жены, кроме тебя. Ты мой ребенок и моя жена.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
18. «

    — А ведь, собственно говоря, стыдно ходить по земле и почти ничего не знать о ней. Даже нескольких названий цветов. — Не расстраивайся — гораздо более позорно, что мы вообще не знаем, зачем околачиваемся на земле. И тут несколько лишних названий ничего не изменят.

    — А ведь, собственно говоря, стыдно ходить по земле и почти ничего не знать о ней. Даже нескольких названий цветов. — Не расстраивайся — гораздо более позорно, что мы вообще не знаем, зачем околачиваемся на земле. И тут несколько лишних названий ничего не изменят.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
19. «

    — Как там в горах? — Если бы не туберкулез, там был бы сущий рай. Снег и солнце.

    — Как там в горах? — Если бы не туберкулез, там был бы сущий рай. Снег и солнце.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
20. «

    Она уселась рядом со мной. Взгляд раскосых серо-зеленых глаз медленно скользил по мне. После такого взгляда говорить уже, собственно, нечего, — надо действовать.

    Она уселась рядом со мной. Взгляд раскосых серо-зеленых глаз медленно скользил по мне. После такого взгляда говорить уже, собственно, нечего, — надо действовать.

    — Эрих Мария Ремарк · книга