80 фраз про «дневник» с глубоким смыслом

80 цитат про «дневник»: короткие афоризмы для статуса и развёрнутые мысли для дневника.

1. «

   Я слышала свистящий звук. Он был близко, и я слышала его каждый раз, когда я вздымала грудь. Так я узнала, что это был не ветер, а звук, исходящий из меня. Эта комната такая холодная, такая темная. Ах, ни лежала ли я также на этом холодном полу раньше? Я закрыла глаза с одной мыслью. Слезы, кровь, я уже не знаю, что течет по моим щекам. Мощные порывы ветра дули в окно. Я слышала, как перелистывались странички лежащего на столе дневника. Это был мой дневник. Книга в красном переплете, в которой все было написано обо мне. Я помнила все, что там написано, будто бы это случилось только вчера. Хотя я никогда и не писала в этом дневнике, я знала, о чем в нем говорилось.

   Я слышала свистящий звук. Он был близко, и я слышала его каждый раз, когда я вздымала грудь. Так я узнала, что это был не ветер, а звук, исходящий из меня. Эта комната такая холодная, такая темная. Ах, ни лежала ли я также на этом холодном полу раньше? Я закрыла глаза с одной мыслью. Слезы, кровь, я уже не знаю, что течет по моим щекам. Мощные порывы ветра дули в окно. Я слышала, как перелистывались странички лежащего на столе дневника. Это был мой дневник. Книга в красном переплете, в которой все было написано обо мне. Я помнила все, что там написано, будто бы это случилось только вчера. Хотя я никогда и не писала в этом дневнике, я знала, о чем в нем говорилось.

   — Ellen · игра
2. «

   Люди пишут очень интересные вещи, когда считают, что никто не видит.

   Люди пишут очень интересные вещи, когда считают, что никто не видит.

   — Матрона «Мама» Мортон · фильм
3. «

   Волков знал Святителя Тихона, священномученика Илариона Троицкого, слушал лекции Флоренского, видел закрытие Лавры в 1920-х и ее открытие после войны, учительствовал, нищенствовал. Он умер в 1960-х, так и не обзаведясь семьей и всю жизнь проработав над дневниками и воспоминаниями, значительная часть которых пропала. Но даже то, что сохранилось и издано в виде указанной выше книги, поражает объемом знаний и изумительным языком, поэтичным, мягким и глубоким, которым отмечена эпоха модерна. Но притягательно не только это. Ему заменили семью, бытовые удобства, друзей, круг общения книги. Это был человек, читавший всю жизнь запоем, добывавший в самые безотрадные годы по крупицам редкие, часто запретные книги, анализировавший их, вживавшийся в них, общавшийся с ними, как с живыми людьми. Чтение, систематизация прочитанного, анализ текстов и идей стали для Волкова главным и основным делом жизни. Записи содержат несколько тысяч (!) книг, брошюр и статей с XVIII и до середины ХХ столетия. Волков вспоминал, как он возвращался к книгам в трудные военные годы. «Я опять погрузился в мир познания и подлинно эстетического наслаждения. И опять, как когда-то в академические годы, я увлекся всем этим. Античный мир, Средневековье и Ренессанс; Гёте, Шекспир, Достоевский и Бальзак; персидские, японские и китайские поэты; история Китая и Египта, философские и археологические журналы, мемуары, труды, путешествия — все снова ожило для меня. Я читал новые и перечитывал старые книги… Книги — вещественные сгустки мирового разума и мировой души — вы были истинными учителями и спутниками жизни. Академия и Флоренский, символисты, мистики, мечтатели, визионеры, поэты, музыканты — вы радость и цвет мира, учителя, наставники, друзья, любимые и родные! Все люди, что близко соприкасались со мною, своей добротой, участием, лаской, мудростью влиявшие на меня, все учителя, друзья, знакомые, ученики, товарищи — вижу, помню и благодарен Вам» — так восторженно описывал он свое отношение к книгам.

   Волков знал Святителя Тихона, священномученика Илариона Троицкого, слушал лекции Флоренского, видел закрытие Лавры в 1920-х и ее открытие после войны, учительствовал, нищенствовал. Он умер в 1960-х, так и не обзаведясь семьей и всю жизнь проработав над дневниками и воспоминаниями, значительная часть которых пропала. Но даже то, что сохранилось и издано в виде указанной выше книги, поражает объемом знаний и изумительным языком, поэтичным, мягким и глубоким, которым отмечена эпоха модерна. Но притягательно не только это. Ему заменили семью, бытовые удобства, друзей, круг общения книги. Это был человек, читавший всю жизнь запоем, добывавший в самые безотрадные годы по крупицам редкие, часто запретные книги, анализировавший их, вживавшийся в них, общавшийся с ними, как с живыми людьми. Чтение, систематизация прочитанного, анализ текстов и идей стали для Волкова главным и основным делом жизни. Записи содержат несколько тысяч (!) книг, брошюр и статей с XVIII и до середины ХХ столетия. Волков вспоминал, как он возвращался к книгам в трудные военные годы. «Я опять погрузился в мир познания и подлинно эстетического наслаждения. И опять, как когда-то в академические годы, я увлекся всем этим. Античный мир, Средневековье и Ренессанс; Гёте, Шекспир, Достоевский и Бальзак; персидские, японские и китайские поэты; история Китая и Египта, философские и археологические журналы, мемуары, труды, путешествия — все снова ожило для меня. Я читал новые и перечитывал старые книги… Книги — вещественные сгустки мирового разума и мировой души — вы были истинными учителями и спутниками жизни. Академия и Флоренский, символисты, мистики, мечтатели, визионеры, поэты, музыканты — вы радость и цвет мира, учителя, наставники, друзья, любимые и родные! Все люди, что близко соприкасались со мною, своей добротой, участием, лаской, мудростью влиявшие на меня, все учителя, друзья, знакомые, ученики, товарищи — вижу, помню и благодарен Вам» — так восторженно описывал он свое отношение к книгам.

   — Сергей Александрович Волков · книга
4. «

   Будет продолжать дневник или не будет – разницы никакой. Полиция мыслей и так и так до него доберется. Он совершил – и если бы не коснулся бумаги пером, все равно совершил бы – абсолютное преступление, содержащее в себе все остальные. Мыслепреступление – вот как оно называлось. Мыслепреступление нельзя скрывать вечно. Изворачиваться какое-то время ты можешь, и даже не один год, но рано или поздно до тебя доберутся. Бывало это всегда по ночам – арестовывали по ночам. Внезапно будят, грубая рука трясет тебя за плечи, светят в глаза, кровать окружили суровые лица. Как правило, суда не бывало, об аресте нигде не сообщалось. Люди просто исчезали, и всегда – ночью. Твое имя вынуто из списков, все упоминания о том, что ты делал, стерты, факт твоего существования отрицается и будет забыт. Ты отменен, уничтожен: как принято говорить, распылен.

   Будет продолжать дневник или не будет – разницы никакой. Полиция мыслей и так и так до него доберется. Он совершил – и если бы не коснулся бумаги пером, все равно совершил бы – абсолютное преступление, содержащее в себе все остальные. Мыслепреступление – вот как оно называлось. Мыслепреступление нельзя скрывать вечно. Изворачиваться какое-то время ты можешь, и даже не один год, но рано или поздно до тебя доберутся. Бывало это всегда по ночам – арестовывали по ночам. Внезапно будят, грубая рука трясет тебя за плечи, светят в глаза, кровать окружили суровые лица. Как правило, суда не бывало, об аресте нигде не сообщалось. Люди просто исчезали, и всегда – ночью. Твое имя вынуто из списков, все упоминания о том, что ты делал, стерты, факт твоего существования отрицается и будет забыт. Ты отменен, уничтожен: как принято говорить, распылен.

   — Джордж Оруэлл · книга
5. «

   Любой день хорош для того, чтобы начать дневник, чтобы снова дать обещание говорить правду, всю и ничего кроме, и так далее. Промежутки ничего не значат. Важно то, что записано.

   Любой день хорош для того, чтобы начать дневник, чтобы снова дать обещание говорить правду, всю и ничего кроме, и так далее. Промежутки ничего не значат. Важно то, что записано.
6. «

   Она пишет дневник бабочки. О грусти иных цветов и улыбке солнца. О быстротечности дня и его огромной важности для живущих до заката. Она пишет дневник бабочки, раскрашивая разноцветной пыльцой сны, которых не видит. Она так трепетно, так живо, так искренне пишет об одном и том же, о своём единственном полёте и ярком ярком свете впереди, в котором она обязательно сгорит, но станет, на миг — самой счастливой. Она рассказывает, как пахнет небо. Она дрожит от восторга и поёт о любви. Она пишет дневник бабочки, а я... я не читаю его. Я курю в окно, давлю в себе приступы тошноты и стараюсь не смотреть ни на эту обшарпанную стену, ни на уродливую иглу, торчащую между больших красивых крыльев.

   Она пишет дневник бабочки. О грусти иных цветов и улыбке солнца. О быстротечности дня и его огромной важности для живущих до заката. Она пишет дневник бабочки, раскрашивая разноцветной пыльцой сны, которых не видит. Она так трепетно, так живо, так искренне пишет об одном и том же, о своём единственном полёте и ярком ярком свете впереди, в котором она обязательно сгорит, но станет, на миг — самой счастливой. Она рассказывает, как пахнет небо. Она дрожит от восторга и поёт о любви. Она пишет дневник бабочки, а я... я не читаю его. Я курю в окно, давлю в себе приступы тошноты и стараюсь не смотреть ни на эту обшарпанную стену, ни на уродливую иглу, торчащую между больших красивых крыльев.

   — Аль Квотион · книга
7. «

   Если бы я вела дневник, я бы каждый день записывала одну фразу: «Какая смертная тоска». И все.

   Если бы я вела дневник, я бы каждый день записывала одну фразу: «Какая смертная тоска». И все.

   — Фаина Раневская · книга
8. «

   Упадок писем, возвышение дневников! Люди перестали писать друг другу; люди пишут только себе самим.

   Упадок писем, возвышение дневников! Люди перестали писать друг другу; люди пишут только себе самим.

   — Сьюзен Сонтаг
9. «

   Чтение меня не развлекает, и вот, открыв дневник, я изложу причины этой тоски, а тогда, быть может, легче пойму, что мне следует делать. Эта страница будет моей наперсницей, и я изолью ей всю душу. Она не посочувствует моим страданиям, но и не посмеется над ними. И никому про них не проговорится, если я буду беречь ее от посторонних глаз. Вот почему подруги лучше мне, пожалуй, не найти.

   Чтение меня не развлекает, и вот, открыв дневник, я изложу причины этой тоски, а тогда, быть может, легче пойму, что мне следует делать. Эта страница будет моей наперсницей, и я изолью ей всю душу. Она не посочувствует моим страданиям, но и не посмеется над ними. И никому про них не проговорится, если я буду беречь ее от посторонних глаз. Вот почему подруги лучше мне, пожалуй, не найти.

   — Энн Бронте · книга
10. «

    Фильм – это интимный дневник, записная книжка или монолог человека, который хочет оправдаться перед чуть ли не обвиняющей его камерой, как перед адвокатом или психиатром.

    Фильм – это интимный дневник, записная книжка или монолог человека, который хочет оправдаться перед чуть ли не обвиняющей его камерой, как перед адвокатом или психиатром.

    — Жан-Люк Годар
11. «

    — Где мой дневник? Он был здесь... — Ты ведёшь дневник? — Ты же сама советовала. — Я этого не говорила. Я советовала просто записать свои проблемы на листке бумаги, чтобы понять их. Дневники – это для одиноких людей. — Это не так! Они хотят рассказать о себе, потому что живут другой жизнью, и надеются, что кто-нибудь прочтёт их дневники и узнает, какими на самом деле были их авторы. — Именно! Потому что им одиноко. <...> Только не пиши там ничего плохого обо мне. — Конечно, нет... — Напиши там несколько слов... О том, что ты не одна... Что я стобой.

    — Где мой дневник? Он был здесь... — Ты ведёшь дневник? — Ты же сама советовала. — Я этого не говорила. Я советовала просто записать свои проблемы на листке бумаги, чтобы понять их. Дневники – это для одиноких людей. — Это не так! Они хотят рассказать о себе, потому что живут другой жизнью, и надеются, что кто-нибудь прочтёт их дневники и узнает, какими на самом деле были их авторы. — Именно! Потому что им одиноко. <...> Только не пиши там ничего плохого обо мне. — Конечно, нет... — Напиши там несколько слов... О том, что ты не одна... Что я стобой.

    — Валери (Вэл) · фильм
12. «

    Почитал немного дневники Гёте. Время уже излило покой на эту жизнь, дневники озаряют ее светом.

    Почитал немного дневники Гёте. Время уже излило покой на эту жизнь, дневники озаряют ее светом.

    — Франц Кафка · книга
13. «

    Одиноким женщинам тоже нужно жить, и их банковский счет — тот же дневник.

    Одиноким женщинам тоже нужно жить, и их банковский счет — тот же дневник.

    — Артур Конан Дойл · книга
14. «

    Всё — автопортрет. Всё дневник.

    Всё — автопортрет. Всё дневник.

    — Чак Паланик · книга
15. «

    Значит, доктор Хэнк считает дневник — лекарством от всех болезней.

    Значит, доктор Хэнк считает дневник — лекарством от всех болезней.

    — Мэй (Маргарет) Боровски · игра
16. «

    Я никуда не выезжаю без дневника. В поезде всегда надо иметь для чтения что-нибудь захватывающее.

    Я никуда не выезжаю без дневника. В поезде всегда надо иметь для чтения что-нибудь захватывающее.

    — Оскар Уайльд · книга
17. «

    Наш строгий папа одобрял ведение дневников, считая, что это занятие дисциплинирует. «Пиши каждый день, кроме субботнего, – поучал он, – и если в конце дня тебе нечего написать, то задумайся о том, правильно ли ты живешь.

    Наш строгий папа одобрял ведение дневников, считая, что это занятие дисциплинирует. «Пиши каждый день, кроме субботнего, – поучал он, – и если в конце дня тебе нечего написать, то задумайся о том, правильно ли ты живешь.

    — Изабелла Аллен-Фельдман · книга
18. «

    Это так страшно — перечитывать свой дневник, когда всего страницу назад ты был самым счастливым человеком в мире.

    Это так страшно — перечитывать свой дневник, когда всего страницу назад ты был самым счастливым человеком в мире.
19. «

    Зачем вы лезете в чужие дневники? Зачем читаете забытые слова? Они уж сказаны, и ничего теперь не значат! Души сокровища и сердца тайники, Открывшись, изменились навсегда, А старый текст всё о забытом плачет. Зачем листать страницы о былом? Они написаны другим, давно ушедшим, И все слова — лишь след забытых мыслей. С тех пор воды и слёз немало утекло. Что ж говорить опять об отболевшем? Всё переменчиво — и жизнь, и мы, и смыслы.

    Зачем вы лезете в чужие дневники? Зачем читаете забытые слова? Они уж сказаны, и ничего теперь не значат! Души сокровища и сердца тайники, Открывшись, изменились навсегда, А старый текст всё о забытом плачет. Зачем листать страницы о былом? Они написаны другим, давно ушедшим, И все слова — лишь след забытых мыслей. С тех пор воды и слёз немало утекло. Что ж говорить опять об отболевшем? Всё переменчиво — и жизнь, и мы, и смыслы.
20. «

    Между плеч, Задевающих друг друга, В толпе я увидел ее. Только на миг, Но в дневнике осталась помета.

    Между плеч, Задевающих друг друга, В толпе я увидел ее. Только на миг, Но в дневнике осталась помета.

    — Исикава Такубоку