Подборка «город» — 590 цитат

590 цитат про «город»: короткие афоризмы для статуса и развёрнутые мысли для дневника.

1. «

   Некоторые туристы думают, что Амстердам – это город греха, но на самом деле – это город свободы. Просто в условиях свободы большинство выбирает грех.

   Некоторые туристы думают, что Амстердам – это город греха, но на самом деле – это город свободы. Просто в условиях свободы большинство выбирает грех.

   — Джон Грин · книга
2. «

   — Милый, это же беда большого города – здесь почти никогда нельзя побыть вдвоем. — Откуда же тогда здесь берутся дети?

   — Милый, это же беда большого города – здесь почти никогда нельзя побыть вдвоем. — Откуда же тогда здесь берутся дети?

   — Эрих Мария Ремарк · книга
3. «

   She said I want to sleep in the city That never wakes up, And revel in nostalgia.

   She said I want to sleep in the city That never wakes up, And revel in nostalgia.
4. «

   Вы никогда не узнаете, как замечателен родной город, пока не уедете оттуда на какое-то время.

   Вы никогда не узнаете, как замечателен родной город, пока не уедете оттуда на какое-то время.

   — Элвис Пресли
5. «

   — Господин Винницкий, а мы не могли где-то встречаться раньше? — Та Одесса такой город — здесь все когда-то виделись.

   — Господин Винницкий, а мы не могли где-то встречаться раньше? — Та Одесса такой город — здесь все когда-то виделись.

   — Циля Аверман · сериал
6. «

   Город живёт, когда человек, живущий в нем, развивается и цветёт.

   Город живёт, когда человек, живущий в нем, развивается и цветёт.
7. «

   Правда, надо признать, что с сумерками в эту долину опускались чары какого-то волшебного великолепия и окутывали её вплоть до утренней зари. Ужасающая бедность скрывалась, точно под вуалью; жалкие лачуги, торчащие дымовые трубы, клочки тощей растительности, окружённые плетнем из проволоки и дощечек от старых бочек, ржавые рубцы шахт, где добывалась железная руда, груды шлака из доменных печей — всё это словно исчезало; дым, пар и копоть от доменных печей, гончарных и дымогарных труб преображались и поглощались ночью. Насыщенный пылью воздух, душный и тяжёлый днём, превращался с заходом солнца в яркое волшебство красок: голубой, пурпурной, вишневой и кроваво-красной с удивительно прозрачными зелеными и желтыми полосами в темнеющем небе. Когда царственное солнце уходило на покой, каждая доменная печь спешила надеть на себя корону пламени; тёмные груды золы и угольной пыли мерцали дрожащими огнями, и каждая гончарня дерзко венчала себя ореолом света. Единое царство дня распадалось на тысячу мелких феодальных владений горящего угля. Остальные улицы в долине заявляли о себе слабо светящимися желтыми цепочками газовых фонарей, а на главных площадях и перекрёстках к ним примешивался зеленоватый свет и резкое холодное сияние фонарей электрических. Переплетающиеся линии железных дорог отмечали огнями места пересечений и вздымали прямоугольные созвездия красных и зелёных сигнальных звёзд. Поезда превращались в чёрных членистых огнедышащих змеев... А над всем этим высоко в небе, словно недостижимая и полузабытая мечта, сиял иной мир, вновь открытый Парлодом, не подчиненный ни солнцу, ни доменным печам, — мир звёзд.

   Правда, надо признать, что с сумерками в эту долину опускались чары какого-то волшебного великолепия и окутывали её вплоть до утренней зари. Ужасающая бедность скрывалась, точно под вуалью; жалкие лачуги, торчащие дымовые трубы, клочки тощей растительности, окружённые плетнем из проволоки и дощечек от старых бочек, ржавые рубцы шахт, где добывалась железная руда, груды шлака из доменных печей — всё это словно исчезало; дым, пар и копоть от доменных печей, гончарных и дымогарных труб преображались и поглощались ночью. Насыщенный пылью воздух, душный и тяжёлый днём, превращался с заходом солнца в яркое волшебство красок: голубой, пурпурной, вишневой и кроваво-красной с удивительно прозрачными зелеными и желтыми полосами в темнеющем небе. Когда царственное солнце уходило на покой, каждая доменная печь спешила надеть на себя корону пламени; тёмные груды золы и угольной пыли мерцали дрожащими огнями, и каждая гончарня дерзко венчала себя ореолом света. Единое царство дня распадалось на тысячу мелких феодальных владений горящего угля. Остальные улицы в долине заявляли о себе слабо светящимися желтыми цепочками газовых фонарей, а на главных площадях и перекрёстках к ним примешивался зеленоватый свет и резкое холодное сияние фонарей электрических. Переплетающиеся линии железных дорог отмечали огнями места пересечений и вздымали прямоугольные созвездия красных и зелёных сигнальных звёзд. Поезда превращались в чёрных членистых огнедышащих змеев... А над всем этим высоко в небе, словно недостижимая и полузабытая мечта, сиял иной мир, вновь открытый Парлодом, не подчиненный ни солнцу, ни доменным печам, — мир звёзд.

   — Герберт Уэллс · книга
8. «

   В городе твоём, как в моём, полумрак и тлен. В разных субмаринах живём, но в одном котле.

   В городе твоём, как в моём, полумрак и тлен. В разных субмаринах живём, но в одном котле.
9. «

   Город, как пирамидка из колечек. Каждый человечек в нем наполовинку искалечен.

   Город, как пирамидка из колечек. Каждый человечек в нем наполовинку искалечен.
10. «

    У людей есть склонность искать систему управления, какой-то центральный узел, к которому всё стекается и из которого всё исходит. Но в мире биологии и физики, и я думаю, что и в других областях, это работает не так. У Токио есть центральный мозг? У Интернета? А как насчёт муравейников и пчелиных ульев? И кто командует миллионами пешеходов на тротуаре Нью-Йорка?

    У людей есть склонность искать систему управления, какой-то центральный узел, к которому всё стекается и из которого всё исходит. Но в мире биологии и физики, и я думаю, что и в других областях, это работает не так. У Токио есть центральный мозг? У Интернета? А как насчёт муравейников и пчелиных ульев? И кто командует миллионами пешеходов на тротуаре Нью-Йорка?

    — Тошиюки Накагаки
11. «

    Город на уровне улиц не так привлекателен. Но если ты посмотришь вверх…

    Город на уровне улиц не так привлекателен. Но если ты посмотришь вверх…

    — Том Хэнсен · фильм
12. «

    Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникло в душу вашу чувство какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах...

    Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникло в душу вашу чувство какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах...

    — Лев Николаевич Толстой · книга
13. «

    Сила города в силе людей этого города.

    Сила города в силе людей этого города.
14. «

    Город хорош только тем, что дал тебя.

    Город хорош только тем, что дал тебя.
15. «

    Ноль градусов в мегаполисе — это слишком мало, чтобы замерзнуть, и слишком много, чтобы оттаять.

    Ноль градусов в мегаполисе — это слишком мало, чтобы замерзнуть, и слишком много, чтобы оттаять.

    — Даниэль Глаттауэр · книга
16. «

    Ты знаешь, почему люблю я город? На фоне камня мы — лишь краткий миг.

    Ты знаешь, почему люблю я город? На фоне камня мы — лишь краткий миг.

    — Аль Квотион · книга
17. «

    — Рим — это чернь. — Нет, Рим — это вечный город, замысел богов. — Я не думал, что ты так религиозен. — Это неважно. Если бы не было богов, я бы все равно их почитал. Если бы не было Рима, я бы мечтал о нем.

    — Рим — это чернь. — Нет, Рим — это вечный город, замысел богов. — Я не думал, что ты так религиозен. — Это неважно. Если бы не было богов, я бы все равно их почитал. Если бы не было Рима, я бы мечтал о нем.

    — Гай Юлий Цезарь · фильм
18. «

    Гордон вскинул глаза — улица где-то рядом с его жильем, но незнакомая. Унылые, облезлые дома, по преимуществу из однокомнатных квартирок. Закопченный кирпич, оградки, беленые крылечки, в окнах портьеры с бахромой, частенько между ними билетики «сдается», почти везде фикусы. Стандарт жалкой благопристойности. В общем, улочка того сорта, что страстно грезилось разбабахать к чертовой матери. Здешние жильцы – клерки, продавцы, мелкие торговцы, страховые агенты, водители трамвая — знают они, что их, марионеток, в каждом движении водят за ниточки? Нет, ничего они не знают. Не до того, столько насущных забот: родиться, жениться, плодить детишек, вкалывать, умирать.

    Гордон вскинул глаза — улица где-то рядом с его жильем, но незнакомая. Унылые, облезлые дома, по преимуществу из однокомнатных квартирок. Закопченный кирпич, оградки, беленые крылечки, в окнах портьеры с бахромой, частенько между ними билетики «сдается», почти везде фикусы. Стандарт жалкой благопристойности. В общем, улочка того сорта, что страстно грезилось разбабахать к чертовой матери. Здешние жильцы – клерки, продавцы, мелкие торговцы, страховые агенты, водители трамвая — знают они, что их, марионеток, в каждом движении водят за ниточки? Нет, ничего они не знают. Не до того, столько насущных забот: родиться, жениться, плодить детишек, вкалывать, умирать.

    — Джордж Оруэлл · книга
19. «

    Ходит молва, что один армянин Залак – развращённей Всех вместе взятых эфебов: живёт, мол, с влюблённым трибуном. Только взгляни, что делают связи: заложником прибыл – Здесь человеком стал; удалось бы остаться подольше В городе мальчику, – а уж ему покровитель найдётся; Скинут штаны, побросают кинжалы, уздечки и плети: Так в Артаксату несут молодёжи столичные нравы.

    Ходит молва, что один армянин Залак – развращённей Всех вместе взятых эфебов: живёт, мол, с влюблённым трибуном. Только взгляни, что делают связи: заложником прибыл – Здесь человеком стал; удалось бы остаться подольше В городе мальчику, – а уж ему покровитель найдётся; Скинут штаны, побросают кинжалы, уздечки и плети: Так в Артаксату несут молодёжи столичные нравы.

    — Децим Юний Ювенал · книга
20. «

    Город пробуждается; огромный волчок уже запущен и будет вертеться и крутиться весь день; люди, на несколько часов прервавшие свои занятия, снова начинают читать и писать – неизвестно зачем.

    Город пробуждается; огромный волчок уже запущен и будет вертеться и крутиться весь день; люди, на несколько часов прервавшие свои занятия, снова начинают читать и писать – неизвестно зачем.

    — Чарльз Диккенс · книга