366 фраз на тему «насилие» для дневника

Собрали 366 цитат на тему «насилие» — от классиков литературы до современных мыслителей.

1. «

   Штыком, однако, да силком мало что сделаешь, как не вертись.

   Штыком, однако, да силком мало что сделаешь, как не вертись.

   — Павел Нилин · книга
2. «

   Уговаривать — значит насиловать.

   Уговаривать — значит насиловать.

   — Михаил Литвак · книга
3. «

   Некоторые филантропы могут, пожалуй, вообразить, что можно искусственным образом без особого кровопролития обезоружить и сокрушить и что к этому-де именно и должно тяготеть военное искусство. Как ни соблазнительна такая мысль, тем не менее, она содержит заблуждение и его следует рассеять. Война — дело опасное, и заблуждения, имеющие своим источником добродушие, для нее самые пагубные. Применение физического насилия во всем его объеме никоим образом не исключает содействие разума; поэтому тот, кто этим насилием пользуется, ничем не стесняясь и не щадя крови, приобретает огромный перевес над противником, который этого не делает.

   Некоторые филантропы могут, пожалуй, вообразить, что можно искусственным образом без особого кровопролития обезоружить и сокрушить и что к этому-де именно и должно тяготеть военное искусство. Как ни соблазнительна такая мысль, тем не менее, она содержит заблуждение и его следует рассеять. Война — дело опасное, и заблуждения, имеющие своим источником добродушие, для нее самые пагубные. Применение физического насилия во всем его объеме никоим образом не исключает содействие разума; поэтому тот, кто этим насилием пользуется, ничем не стесняясь и не щадя крови, приобретает огромный перевес над противником, который этого не делает.

   — Карл фон Клаузевиц · книга
4. «

   Не злите детей: кто хочет бить, будучи ребенком, тот захочет убивать, когда вырастет.

   Не злите детей: кто хочет бить, будучи ребенком, тот захочет убивать, когда вырастет.

   — Пьер Буаст
5. «

   Вечная сцена! Слуги насилия, их жертва, а рядом — всегда и во все времена — третий — зритель, тот, что не в состоянии пошевелить пальцем, чтобы защитить, освободить жертву, потому что боится за свою собственную шкуру. И, может быть, именно поэтому его собственной шкуре всегда угрожает опасность.

   Вечная сцена! Слуги насилия, их жертва, а рядом — всегда и во все времена — третий — зритель, тот, что не в состоянии пошевелить пальцем, чтобы защитить, освободить жертву, потому что боится за свою собственную шкуру. И, может быть, именно поэтому его собственной шкуре всегда угрожает опасность.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
6. «

   Насилие-насилие-насилие не выйдет из моды.

   Насилие-насилие-насилие не выйдет из моды.
7. «

   Однако, разрешая есть мясо, Танах полностью запрещает употребление крови. Исследователь Торы Яков Милгром заметил, что «нигде, кроме Израиля, не существовало этого абсолютного и универсального запрета на кровь. Везде кровь используется при приготовлении пищи… У человека есть право на пищу, а не на жизнь. Поэтому кровь – символ жизни, должна стечь. Ее нужно вернуть Вселенной, Богу». Вот почему Кашрут требует, чтобы кровь забитого животного полностью вытекла перед тем, как употребить мясо в пищу. Стремление евреев избавляться от крови в пище (например, мясо всегда солят, чтобы в нем не оставалось ни одной капли крови), привело к тому, что мы испытываем отвращение к любому кровопролитию. Вот почему евреи менее склонны к насилию, чем их соседи-неевреи.

   Однако, разрешая есть мясо, Танах полностью запрещает употребление крови. Исследователь Торы Яков Милгром заметил, что «нигде, кроме Израиля, не существовало этого абсолютного и универсального запрета на кровь. Везде кровь используется при приготовлении пищи… У человека есть право на пищу, а не на жизнь. Поэтому кровь – символ жизни, должна стечь. Ее нужно вернуть Вселенной, Богу». Вот почему Кашрут требует, чтобы кровь забитого животного полностью вытекла перед тем, как употребить мясо в пищу. Стремление евреев избавляться от крови в пище (например, мясо всегда солят, чтобы в нем не оставалось ни одной капли крови), привело к тому, что мы испытываем отвращение к любому кровопролитию. Вот почему евреи менее склонны к насилию, чем их соседи-неевреи.

   — Иосиф Телушкин · книга
8. «

   Почему люди так любят насилие? Даже своих детей мы воспитываем на примерах насилия и готовим к насилию. Учебники истории рассказывают лишь о сражениях, битвах, убийствах, приводят биографии полководцев. В качестве истории юным Homo sapiens-ам дают описания войн и ужасов, их подготавливают к очарованию смерти, которую представляют самым эффектным образом.

   Почему люди так любят насилие? Даже своих детей мы воспитываем на примерах насилия и готовим к насилию. Учебники истории рассказывают лишь о сражениях, битвах, убийствах, приводят биографии полководцев. В качестве истории юным Homo sapiens-ам дают описания войн и ужасов, их подготавливают к очарованию смерти, которую представляют самым эффектным образом.

   — Бернар Вербер · книга
9. «

   — Ты идешь по дорожке, в конце которой твоя дочь будет читать в газетах, как ее мама начинала со взяток, а закончила должностным преступлением. — Ты не знаешь, по какой дороге я иду. — Возможно, но я не видел, чтобы ты опускалась так низко. — А еще ты не видел меня в синяках. Не видел меня, лежащей у ступенек, после столкновения с лестницы. И как я молила Бога, чтобы не потерять ребенка. Мигель был моим парнем. Он два года колотил меня, как боксерскую грушу. Я тогда еще не была копом. — В твоем... в твоем досье ничего нет о домашнем насилии. — Я не писала заявлений. Я его подставила. — Зачем? — Он бы не остановился, пока не убил.

   — Ты идешь по дорожке, в конце которой твоя дочь будет читать в газетах, как ее мама начинала со взяток, а закончила должностным преступлением. — Ты не знаешь, по какой дороге я иду. — Возможно, но я не видел, чтобы ты опускалась так низко. — А еще ты не видел меня в синяках. Не видел меня, лежащей у ступенек, после столкновения с лестницы. И как я молила Бога, чтобы не потерять ребенка. Мигель был моим парнем. Он два года колотил меня, как боксерскую грушу. Я тогда еще не была копом. — В твоем... в твоем досье ничего нет о домашнем насилии. — Я не писала заявлений. Я его подставила. — Зачем? — Он бы не остановился, пока не убил.

   — Роберт Шталь · сериал
10. «

    Угроза наших дней — не пассивность, но псевдоактивность, требование «быть активным», «участвовать», прикрывать Ничтожество происходящего. Люди постоянно во что-то вмешиваются, «что-то делают», ученые принимают участие в бессмысленных дебатах и т. д. По-настоящему сложно отступить назад, отстраниться. Власть часто предпочитает диалог, участие, даже «критическое», молчанию — ей бы только вовлечь нас в «диалог», удостовериться, что наше зловещее молчание нарушено. И потому воздержание граждан от голосования есть подлинно политическое действие: оно властно ставит нас лицом к лицу с бессодержательностью современных демократий.

    Угроза наших дней — не пассивность, но псевдоактивность, требование «быть активным», «участвовать», прикрывать Ничтожество происходящего. Люди постоянно во что-то вмешиваются, «что-то делают», ученые принимают участие в бессмысленных дебатах и т. д. По-настоящему сложно отступить назад, отстраниться. Власть часто предпочитает диалог, участие, даже «критическое», молчанию — ей бы только вовлечь нас в «диалог», удостовериться, что наше зловещее молчание нарушено. И потому воздержание граждан от голосования есть подлинно политическое действие: оно властно ставит нас лицом к лицу с бессодержательностью современных демократий.

    — Славой Жижек · книга
11. «

    Потому что я считаю, и это мое личное мнение, что есть только одна форма жизни, более низшая, чем мужчина, избивающий женщину, и это — крыса, больная сифилисом.

    Потому что я считаю, и это мое личное мнение, что есть только одна форма жизни, более низшая, чем мужчина, избивающий женщину, и это — крыса, больная сифилисом.

    — Стивен Кинг · книга
12. «

    Домашнее насилие причиняет боль, которая гораздо сильнее, чем видимые отметины синяков и шрамов. Это опустошающее чувство — быть оскорбленной тем, кого ты любишь и веришь, что это взаимно.

    Домашнее насилие причиняет боль, которая гораздо сильнее, чем видимые отметины синяков и шрамов. Это опустошающее чувство — быть оскорбленной тем, кого ты любишь и веришь, что это взаимно.

    — Диана Файнстайн
13. «

    Мы живем в мире, где мы должны прятаться, чтобы заняться любовью, в то время как насилие практикуется среди бела дня.

    Мы живем в мире, где мы должны прятаться, чтобы заняться любовью, в то время как насилие практикуется среди бела дня.

    — Джон Леннон
14. «

    Ахиллесова пята насилия в том, что оно — ведущая в пропасть спираль, рождающая именно то, что пытается уничтожить. Вместо того, чтобы уменьшать зло — оно приумножает его. Силой вы можете убить лжеца, но не сможете убить ложь и помочь правде. Вы убьете ненавидящего, но не уничтожите ненависть. Напротив, насилие увеличивает ненависть. И так по кругу. <...> Цепная реакция зла — ненависть, порождающая ненависть и войны, порождающие новые войны — должна быть разомкнута, или иначе мы скатимся в темную пропасть самоуничтожения.

    Ахиллесова пята насилия в том, что оно — ведущая в пропасть спираль, рождающая именно то, что пытается уничтожить. Вместо того, чтобы уменьшать зло — оно приумножает его. Силой вы можете убить лжеца, но не сможете убить ложь и помочь правде. Вы убьете ненавидящего, но не уничтожите ненависть. Напротив, насилие увеличивает ненависть. И так по кругу. <...> Цепная реакция зла — ненависть, порождающая ненависть и войны, порождающие новые войны — должна быть разомкнута, или иначе мы скатимся в темную пропасть самоуничтожения.

    — Мартин Лютер Кинг
15. «

    — Гривус заплатит за это! Я его уничтожу. — Я понимаю твою боль, но ты забыл, чему тебя учили. Путь мести закрыт для джедая. — Но в этой войне торжествует насилие. Правила изменились. — Скорее ты сам изменился.

    — Гривус заплатит за это! Я его уничтожу. — Я понимаю твою боль, но ты забыл, чему тебя учили. Путь мести закрыт для джедая. — Но в этой войне торжествует насилие. Правила изменились. — Скорее ты сам изменился.

    — Кит Фисто · сериал
16. «

    — Какая мерзость! — воскликните вы. — Мужчина, поднявший на меня руку, перестал бы для меня существовать. Вы искренне так думаете, но для полной уверенности вам нужно бы испытать себя. Если ваше омерзение подтвердится, это значит, что гордость в вас сильнее, чем чувственность.

    — Какая мерзость! — воскликните вы. — Мужчина, поднявший на меня руку, перестал бы для меня существовать. Вы искренне так думаете, но для полной уверенности вам нужно бы испытать себя. Если ваше омерзение подтвердится, это значит, что гордость в вас сильнее, чем чувственность.

    — Андре Моруа · книга
17. «

    Насилие — это привилегия слабых.

    Насилие — это привилегия слабых.

    — Вадим Панов · книга
18. «

    Ничто так хорошо не развязывает язык упрямому молчуну, как небольшая доля своевременного насилия.

    Ничто так хорошо не развязывает язык упрямому молчуну, как небольшая доля своевременного насилия.

    — Поппи Брайт · книга
19. «

    Нет нужды говорить, что подавляющее большинство строго соблюдающих предписания религии евреев и христиан исключительно приличные люди, которые не оправдывают геноцид, изнасилование и рабство или побивание камнями за незначительные правонарушения. Они относятся к Библии скорее как к талисману. В последние столетия и тысячелетия Библию подправляли, трактовали аллегорически, заменяли менее жестокими текстами или осторожно обходили вниманием. И главное как раз в этом. Чувствительность к насилию изменилась настолько, что в отношении к Библии религиозные люди проводят различия: они превозносят ее как символ нравственности, но собственную мораль основывают на более современных принципах.

    Нет нужды говорить, что подавляющее большинство строго соблюдающих предписания религии евреев и христиан исключительно приличные люди, которые не оправдывают геноцид, изнасилование и рабство или побивание камнями за незначительные правонарушения. Они относятся к Библии скорее как к талисману. В последние столетия и тысячелетия Библию подправляли, трактовали аллегорически, заменяли менее жестокими текстами или осторожно обходили вниманием. И главное как раз в этом. Чувствительность к насилию изменилась настолько, что в отношении к Библии религиозные люди проводят различия: они превозносят ее как символ нравственности, но собственную мораль основывают на более современных принципах.

    — Стивен Пинкер · книга
20. «

    В тюрьмах — Тюменской, Екатеринбургской, Томской и на этапах Нехлюдов видел, как эта цель, которую, казалось, поставило себе общество, успешно достигалась. Люди простые, обыкновенные, с требованиями русской общественной, крестьянской, христианской нравственности, оставляли эти понятия и усваивали новые, острожные, состоящие, главное, в том, что всякое поругание, насилие над человеческою личностью, всякое уничтожение ее позволено, когда оно выгодно. Люди, пожившие в тюрьме, всем существом своим узнавали, что, судя по тому, что происходит над ними, все те нравственные законы уважения и сострадания к человеку, которые проповедываются и церковными и нравственными учителями, в действительности отменены, и что поэтому и им не следует держаться их. Нехлюдов видел это на всех знакомых ему арестантах: на Федорове, на Макаре и даже на Тарасе, который, проведя два месяца на этапах, поразил Нехлюдова безнравственностью своих суждений. Дорогой Нехлюдов узнал, как бродяги, убегая в тайгу, подговаривают с собой товарищей и потом, убивая их, питаются их мясом. Он видел живого человека, обвинявшегося и признавшегося в этом. И ужаснее всего было то, что случаи людоедства были не единичны, а постоянно повторялись.

    В тюрьмах — Тюменской, Екатеринбургской, Томской и на этапах Нехлюдов видел, как эта цель, которую, казалось, поставило себе общество, успешно достигалась. Люди простые, обыкновенные, с требованиями русской общественной, крестьянской, христианской нравственности, оставляли эти понятия и усваивали новые, острожные, состоящие, главное, в том, что всякое поругание, насилие над человеческою личностью, всякое уничтожение ее позволено, когда оно выгодно. Люди, пожившие в тюрьме, всем существом своим узнавали, что, судя по тому, что происходит над ними, все те нравственные законы уважения и сострадания к человеку, которые проповедываются и церковными и нравственными учителями, в действительности отменены, и что поэтому и им не следует держаться их. Нехлюдов видел это на всех знакомых ему арестантах: на Федорове, на Макаре и даже на Тарасе, который, проведя два месяца на этапах, поразил Нехлюдова безнравственностью своих суждений. Дорогой Нехлюдов узнал, как бродяги, убегая в тайгу, подговаривают с собой товарищей и потом, убивая их, питаются их мясом. Он видел живого человека, обвинявшегося и признавшегося в этом. И ужаснее всего было то, что случаи людоедства были не единичны, а постоянно повторялись.

    — Лев Николаевич Толстой · книга