«птицы»: 232 цитаты со смыслом

232 цитаты про «птицы»: короткие афоризмы для статуса и развёрнутые мысли для дневника.

1. «

   Экверкве — Бдительная Перепелка. Так называют одну птичку из стаи, которая всегда сидит на ветке и внимательно смотрит вокруг, пока остальные спокойно пасутся на земле.

   Экверкве — Бдительная Перепелка. Так называют одну птичку из стаи, которая всегда сидит на ветке и внимательно смотрит вокруг, пока остальные спокойно пасутся на земле.

   — Урсула Ле Гуин · книга
2. «

   Я уже немало пожил, на моих глазах выросли два поколения детей, и имею право сказать, что редко у обычных птиц рождаются лебеди. Лебедь, продолжающий жить на дереве своих родителей, умирает. Прекрасные и талантливые должны искать свой собственный путь в этом мире.

   Я уже немало пожил, на моих глазах выросли два поколения детей, и имею право сказать, что редко у обычных птиц рождаются лебеди. Лебедь, продолжающий жить на дереве своих родителей, умирает. Прекрасные и талантливые должны искать свой собственный путь в этом мире.

   — Артур Голден · книга
3. «

   Летят божественные птицы, их развеваются косицы, халаты их блестят как спицы, в полете нет пощады. Они отсчитывают время, Они испытывают бремя, пускай бренчит пустое стремя - сходить с ума не надо.

   Летят божественные птицы, их развеваются косицы, халаты их блестят как спицы, в полете нет пощады. Они отсчитывают время, Они испытывают бремя, пускай бренчит пустое стремя - сходить с ума не надо.

   — Александр Иванович Введенский
4. «

   И теперь я думаю об орлах так: «Орлы суть орлы, только и всего. Они хищны, плотоядны, но имеют в свое оправдание, что сама природа устроила их иключительно антивегетарианцами. И так как они, в то же время сильны, дальнозорки, быстры и беспощадны, то весьма естественно, что при появлении их, все пернатое царство спешит притаиться. И это происходит от страха, а не от восхищения, как уверяют поэты. А живут орлы всегда в отчуждении, в неприступных местах, хлебосольством не занимаются, но разбойничают, а в свободное от разбоя время дремлют».

   И теперь я думаю об орлах так: «Орлы суть орлы, только и всего. Они хищны, плотоядны, но имеют в свое оправдание, что сама природа устроила их иключительно антивегетарианцами. И так как они, в то же время сильны, дальнозорки, быстры и беспощадны, то весьма естественно, что при появлении их, все пернатое царство спешит притаиться. И это происходит от страха, а не от восхищения, как уверяют поэты. А живут орлы всегда в отчуждении, в неприступных местах, хлебосольством не занимаются, но разбойничают, а в свободное от разбоя время дремлют».

   — Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин · книга
5. «

   Кукушка в си-бемоль мажоре Звучит на весь аэродром. И что ей блеск консерваторий, Аплодисментов бурный гром? Природа — вот ее профессор, А ветка — музыкальный класс.

   Кукушка в си-бемоль мажоре Звучит на весь аэродром. И что ей блеск консерваторий, Аплодисментов бурный гром? Природа — вот ее профессор, А ветка — музыкальный класс.

   — Марианна Соломко
6. «

   Кто учит птиц дорогу находить, Лететь в ночи, лететь в ночи по звездам? И нет сетей им путь загородить К давно забытым гнездам.

   Кто учит птиц дорогу находить, Лететь в ночи, лететь в ночи по звездам? И нет сетей им путь загородить К давно забытым гнездам.

   — Лариса Алексеевна Рубальская
7. «

   Лучше развратная канарейка, чем благочестивый волк.

   Лучше развратная канарейка, чем благочестивый волк.

   — Антон Павлович Чехов
8. «

   Но мир вокруг оставался непоколебимо спокойным: мелкие волны ритмично накатывались на берег и отступали, за спиной шуршали огромные перистые листья пальм, чайки добавляли к этой мелодии свои более высокие нотки, а откуда-то из леса доносились приглушенные позывы «угык-угык» еще неизвестной ей птицы.

   Но мир вокруг оставался непоколебимо спокойным: мелкие волны ритмично накатывались на берег и отступали, за спиной шуршали огромные перистые листья пальм, чайки добавляли к этой мелодии свои более высокие нотки, а откуда-то из леса доносились приглушенные позывы «угык-угык» еще неизвестной ей птицы.
9. «

   Как уничтожить около четырёх миллиардов человек за месяц? Птицы. Сколько птиц на Земле? Будете гадать? Миллион? Миллиард? А триста миллиардов не хотите? Это примерно семьдесят пять на мужчину, или женщину, или ребёнка, которых не уничтожили две первые волны. На каждом континенте тысячи видов пернатых. Птицы не знают границ. А ещё они постоянно гадят. Они гадят пять-шесть раз в день. То есть с неба каждый божий день падает больше триллиона маленьких реактивных снарядов. Трудно изобрести более эффективную систему распространения вируса с процентом смертоносности девяносто семь.

   Как уничтожить около четырёх миллиардов человек за месяц? Птицы. Сколько птиц на Земле? Будете гадать? Миллион? Миллиард? А триста миллиардов не хотите? Это примерно семьдесят пять на мужчину, или женщину, или ребёнка, которых не уничтожили две первые волны. На каждом континенте тысячи видов пернатых. Птицы не знают границ. А ещё они постоянно гадят. Они гадят пять-шесть раз в день. То есть с неба каждый божий день падает больше триллиона маленьких реактивных снарядов. Трудно изобрести более эффективную систему распространения вируса с процентом смертоносности девяносто семь.

   — Рик Янси · книга
10. «

    Снова напрасно Клюв широко раскрывает Птенец неродной.

    Снова напрасно Клюв широко раскрывает Птенец неродной.

    — Кобаяси Исса
11. «

    Воро́на — бедная родственница во́рона. Птицы эти — как нищие в чёрном, ненавистные и непонятные.

    Воро́на — бедная родственница во́рона. Птицы эти — как нищие в чёрном, ненавистные и непонятные.

    — Джордж Мартин · книга
12. «

    Птица выбирает дерево. Как же дерево может выбрать птицу?

    Птица выбирает дерево. Как же дерево может выбрать птицу?

    — Конфуций
13. «

    ... Птицы легким посвистом рассказывают внимательному свою сказку.

    ... Птицы легким посвистом рассказывают внимательному свою сказку.

    — Константин Дмитриевич Бальмонт · книга
14. «

    ничего вразумительного про бойню написать нельзя. Всем положено умереть, навеки замолчать, и уже никогда ничего не хотеть. После бойни должна наступить полнейшая тишина, да и вправду все затихает, кроме птиц. А что скажут птицы? Одно они только и могут сказать о бойне — «пьюти-фьют».

    ничего вразумительного про бойню написать нельзя. Всем положено умереть, навеки замолчать, и уже никогда ничего не хотеть. После бойни должна наступить полнейшая тишина, да и вправду все затихает, кроме птиц. А что скажут птицы? Одно они только и могут сказать о бойне — «пьюти-фьют».

    — Курт Воннегут · книга
15. «

    Если люди не летают выше птиц - Значит так кто-то сверху задумал, Значит надо парить выше птиц — своими сердцами.

    Если люди не летают выше птиц - Значит так кто-то сверху задумал, Значит надо парить выше птиц — своими сердцами.
16. «

    Старик, который любил птиц. Скамейка, подсохший хлеб и пёстрые голуби, воркующие о весне и доверчиво подходящие так близко, что можно рассмотреть в круглых глазах отражение парка и кусочек неба. Это всё, чем он владел, но большего он и не желал. Но как трогательно, как глубоко он любил эту резную скамейку, этих смешных неуклюжих птиц. Так может любить человек на излете жизни, человек, смирившийся с одиночеством, человек, у которого не осталось ничего, чем можно дорожить, что страшно однажды потерять. Когда-то давно он любил море, и сейчас шорох крыльев напоминал ему мягкий шёпот прибоя. Раскидав хлеб, он закрывал глаза и ему казалось, что он слышит крики чаек, и воздух пахнет солью, а он так молод, так счастлив, и вся жизнь ещё впереди, и лучшее обязательно случится. И тогда он обнимал слабыми, дрожащими руками свой крохотный мирок, далёкий от суеты города, рождённый на углу парка из тихой нежности и блеклых воспоминаний, и не хотел умирать. Когда ему стало плохо, когда приехала скорая и какие-то люди с ласковыми улыбками на равнодушных лицах увозили его, он плакал. Нет, не от боли, она привычна, она по сути своей пустяк. Но он плакал и пытался дотянуться до кармана, где еще лежали остатки хлеба, остатки его собственной жизни.

    Старик, который любил птиц. Скамейка, подсохший хлеб и пёстрые голуби, воркующие о весне и доверчиво подходящие так близко, что можно рассмотреть в круглых глазах отражение парка и кусочек неба. Это всё, чем он владел, но большего он и не желал. Но как трогательно, как глубоко он любил эту резную скамейку, этих смешных неуклюжих птиц. Так может любить человек на излете жизни, человек, смирившийся с одиночеством, человек, у которого не осталось ничего, чем можно дорожить, что страшно однажды потерять. Когда-то давно он любил море, и сейчас шорох крыльев напоминал ему мягкий шёпот прибоя. Раскидав хлеб, он закрывал глаза и ему казалось, что он слышит крики чаек, и воздух пахнет солью, а он так молод, так счастлив, и вся жизнь ещё впереди, и лучшее обязательно случится. И тогда он обнимал слабыми, дрожащими руками свой крохотный мирок, далёкий от суеты города, рождённый на углу парка из тихой нежности и блеклых воспоминаний, и не хотел умирать. Когда ему стало плохо, когда приехала скорая и какие-то люди с ласковыми улыбками на равнодушных лицах увозили его, он плакал. Нет, не от боли, она привычна, она по сути своей пустяк. Но он плакал и пытался дотянуться до кармана, где еще лежали остатки хлеба, остатки его собственной жизни.

    — Аль Квотион · книга
17. «

    Пускай озимых ростки Щипали вы, гуси дикие, Но грустно сказать вам: «прости!»

    Пускай озимых ростки Щипали вы, гуси дикие, Но грустно сказать вам: «прости!»

    — Ясуй Окада
18. «

    – Мама, я не смогу. Я родился со слабыми крыльями, – тихо проговорил орлёнок.

    – Мама, я не смогу. Я родился со слабыми крыльями, – тихо проговорил орлёнок.

    — Наталия Немцова · книга
19. «

    Человек — это не бог весь что рядом с замечательными зверями и птицами.

    Человек — это не бог весь что рядом с замечательными зверями и птицами.

    — Эрнест Хемингуэй · книга
20. «

    Январь. Крещенье. Вечер бел. Мороза — много. Снега — мало. А дятел всё же прилетел - Колдует над кусочком сала.

    Январь. Крещенье. Вечер бел. Мороза — много. Снега — мало. А дятел всё же прилетел - Колдует над кусочком сала.

    — Владимир Шемшученко