— Что в вашей жизни для вас Московский театр сатиры? — Это мой дом, никуда уже не деться. <...> Своя семья, свои горечи, свои победы, неудачи. В общем, дом.
Я люблю зеркала. Но отношение к зеркалу у меня мистическое. В японском театре «Но» перед выходом на сцену есть, как говорят, зеркальная комната. Актер, отражаясь во множестве зеркал, должен внутренне сконцентрировать эти отражения в одно и только после этого выйти на сцену. Любой актер перед выходом на сцену смотрится в зеркало, не — «как я выгляжу?», а с чисто подсознательным любопытством — ведь отражается уже фантом. И этот фантом должен стоять перед глазами, когда играешь.
А вот еще одна веселая семейка: папа на почве ревности к маме воспроизводит детектив с элементами триллера, мама отвечает сценами из высокой трагедии, перемежая их эпизодами скучной производственной пьесы – на кухне, сын разыгрывает театр абсурда на фоне порнографической хроники, а дочка погрязла в мелодраме, которая со стороны больше напоминает комикс…
Когда стоит выбор между любовью и театром, помни, что любовь проходит, превращается в череду семейных забот и разочарований... А твой талант тем временем гаснет... А ведь когда любовь проходит, — театр остаётся с тобой навсегда!
— Ты тогда любовников играл, что же ты, братец, после делал? — После я в комики перешел-с. Да уж очень много их развелось; образованные одолели: из чиновников, из офицеров, из университетов — все на сцену лезут. Житья нет.
В 1818 г., после жестокой горячки, ему обрили голову, и он носил парик. Это придавало какую-то оригинальность его типичной физиономии и не особенно его красило. Как-то, в Большом театре, он вошел к нам в ложу. Мы усадили его, в полной уверенности, что здесь наш проказник будет сидеть смирно... Ничуть не бывало! В самой патетической сцене Пушкин, жалуясь на жару, снял с себя парик и начал им обмахиваться, как веером... Это рассмешило сидевших в соседних ложах, обратило на нас внимание и находившихся в креслах. Мы стали унимать шалуна, он же со стула соскользнул на пол и сел у нас в ногах, прячась за барьер; наконец, кое-как надвинул парик на голову, как шапку: нельзя было без смеха глядеть на него! Так и просидел на полу во все продолжение спектакля, отпуская шутки насчет пьесы и игры актеров.
Вот он — тот самый момент, когда обычный парнишка влюбился в театр и во все, что с ним связано: огни рампы, занавес, даже запах. Ему было всего шесть лет, а его планы стать первой коалой в космосе рассыпались, как карточный домик. Одни говорили, что ему суждено вырасти в величайшего шоумена своего времени, другие называли его провидцем и новатором, третьи же утверждали, что он настолько же сумасшедший, насколько и упрямец. Но, поверьте, творить настоящие чудеса — не так-то просто. В любом случае, ни у кого не возникало сомнений, что имя Бастера Муна войдет в историю индустрии развлечений. Я в этом уверен, потому что я и есть тот самый Бастер.
— Я играл Лейли. — Неправда! Лейли была без усов. — Бек, ты человек просвещенный и знаешь, конечно, что такое театр. Можно играть женщин и оставаться при этом настоящим мужчиной, а можно отрастить вот такие усы и быть трусливой бабой!
Знаете, какая разница между игрой на сцене и игрой в кино? Играть — все равно что ходить по канату. На сцене канат натянут высоко-высоко. Брякнешься — так брякнешься по-настоящему. В кино канат лежит на полу.
— Самые ваши опоздания большие на собственные спектакли? Пожалуйста, кайтесь. — Я вообще однажды не пришёл на спектакль. — Александр Анатольевич, а это ход конём. Нужно что-то отвечать. — А я чтобы не опаздывать, из театра и не выходил.