528 фраз, которые всё говорят о «Грустные цитаты про жизнь»

Собрали 528 цитат на тему «Грустные цитаты про жизнь» — от классиков литературы до современных мыслителей.

1. «

   Жизнь не столько то, что тебе дано, сколько то, что у тебя забрали. Только теряя, мы осознаём, чем больше всего дорожили.

   Жизнь не столько то, что тебе дано, сколько то, что у тебя забрали. Только теряя, мы осознаём, чем больше всего дорожили.

   — Адриана Трижиани · книга
2. «

   Я просто хочу, чтобы тебе хватало меня, но это невозможно. Тебе этого никогда не достаточно. Но это все, что у тебя есть. Я, твоя семья, этот мир. Это твоя жизнь. Мне жаль, если это отстой. Но ты не будешь первым человеком на Марсе, не будешь звездой баскетбола, не будешь сражаться с нацистами.

   Я просто хочу, чтобы тебе хватало меня, но это невозможно. Тебе этого никогда не достаточно. Но это все, что у тебя есть. Я, твоя семья, этот мир. Это твоя жизнь. Мне жаль, если это отстой. Но ты не будешь первым человеком на Марсе, не будешь звездой баскетбола, не будешь сражаться с нацистами.

   — Джон Грин · книга
3. «

   Моя жизнь казалась мне длинной дорогой в никуда.

   Моя жизнь казалась мне длинной дорогой в никуда.

   — Артур Голден · книга
4. «

   Просто люди зачастую уходят в свои мысли, чтобы не погружаться в жизнь.

   Просто люди зачастую уходят в свои мысли, чтобы не погружаться в жизнь.

   — Стивен Чбоски · книга
5. «

   Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг Исчезнет при слове рассудка; И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, - Такая пустая и глупая шутка...

   Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг Исчезнет при слове рассудка; И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, - Такая пустая и глупая шутка...

   — Михаил Юрьевич Лермонтов
6. «

   У тебя было какое-то представление о жизни, была какая-то вера, какая-то задача, ты был готов к подвигам, страданьям и жертвам — а потом ты постепенно увидел, что мир не требует от тебя никаких подвигов, жертв и всякого такого, что жизнь — это не величественная поэма с героическими ролями и всяким таким, а мещанская комната, где вполне довольствуются едой и питьем, кофе и вязаньем чулка, игрой в тарок и радиомузыкой. А кому нужно и кто носит в себе другое, нечто героическое и прекрасное, почтенье к великим поэтам или почтенье к святым, тот дурак и донкихот.

   У тебя было какое-то представление о жизни, была какая-то вера, какая-то задача, ты был готов к подвигам, страданьям и жертвам — а потом ты постепенно увидел, что мир не требует от тебя никаких подвигов, жертв и всякого такого, что жизнь — это не величественная поэма с героическими ролями и всяким таким, а мещанская комната, где вполне довольствуются едой и питьем, кофе и вязаньем чулка, игрой в тарок и радиомузыкой. А кому нужно и кто носит в себе другое, нечто героическое и прекрасное, почтенье к великим поэтам или почтенье к святым, тот дурак и донкихот.

   — Герман Гессе · книга
7. «

   Мне кажется, что я птица, у которой вырвали крылья, и которая в темноте бьется о прутья своей решетки. Все кричит во мне: я хочу воздуха, света и смеха! Но я не отвечаю этому голосу и ложусь на диван, чтобы немного поспать, уйти от тишины и постоянного страха — ах, ведь мы живые люди.

   Мне кажется, что я птица, у которой вырвали крылья, и которая в темноте бьется о прутья своей решетки. Все кричит во мне: я хочу воздуха, света и смеха! Но я не отвечаю этому голосу и ложусь на диван, чтобы немного поспать, уйти от тишины и постоянного страха — ах, ведь мы живые люди.

   — Анна Франк · книга
8. «

   Увы, живу. Мертвецки мёртв. Слова заполнились молчаньем. Природы дарственный ковёр в рулон скатал я изначальный.

   Увы, живу. Мертвецки мёртв. Слова заполнились молчаньем. Природы дарственный ковёр в рулон скатал я изначальный.

   — Леонид Львович Аронзон
9. «

   Приехать к морю в несезон, помимо матерьяльных выгод, имеет тот еще резон, что это — временный, но выход за скобки года, из ворот тюрьмы...

   Приехать к морю в несезон, помимо матерьяльных выгод, имеет тот еще резон, что это — временный, но выход за скобки года, из ворот тюрьмы...

   — Иосиф Александрович Бродский
10. «

    — ... Ещё о многом надо бы поговорить, да придётся отложить до новой встречи. — У нас не так уж много времени. — Да, но вдруг будет ещё одна встреча! Время — престранная штука, а жизнь — и ещё того удивительней. Как-то там не так повернулись колёсики или винтики, и вот жизни человеческие переплелись слишком рано или слишком поздно. Я чересчур зажилась на свете, это ясно. А вы родились то ли слишком рано, то ли слишком поздно. Ужасно досадное несовпадение.

    — ... Ещё о многом надо бы поговорить, да придётся отложить до новой встречи. — У нас не так уж много времени. — Да, но вдруг будет ещё одна встреча! Время — престранная штука, а жизнь — и ещё того удивительней. Как-то там не так повернулись колёсики или винтики, и вот жизни человеческие переплелись слишком рано или слишком поздно. Я чересчур зажилась на свете, это ясно. А вы родились то ли слишком рано, то ли слишком поздно. Ужасно досадное несовпадение.

    — Рэй Брэдбери · книга
11. «

    – Я… – Ответ давался ему с трудом. – Когда все было тихо, я поднялся в коридор, а в гостиной между шторами осталась щелочка… Можно было выглянуть на улицу. Я посмотрел только несколько секунд. – Он не видел внешнего мира двадцать два месяца. Ни гнева, ни упрека. Заговорил Папа. – И что ты увидел? Макс с великой скорбью и великим изумлением поднял голову. – Там были звезды, – сказал он. – Они обожгли мне глаза.

    – Я… – Ответ давался ему с трудом. – Когда все было тихо, я поднялся в коридор, а в гостиной между шторами осталась щелочка… Можно было выглянуть на улицу. Я посмотрел только несколько секунд. – Он не видел внешнего мира двадцать два месяца. Ни гнева, ни упрека. Заговорил Папа. – И что ты увидел? Макс с великой скорбью и великим изумлением поднял голову. – Там были звезды, – сказал он. – Они обожгли мне глаза.

    — Маркус Зусак · книга
12. «

    Эх, Цусима-Хиросима! Жить совсем невыносимо.

    Эх, Цусима-Хиросима! Жить совсем невыносимо.

    — Иосиф Александрович Бродский
13. «

    «Лютый»: — Ну а ты, Хохол, из Афгана придешь, что делать будешь? «Хохол»: — Пить буду. «Лютый»: — Ну, это понятно. Неделю попьешь, а потом? «Хохол»: — Опять пить буду. «Лютый»: — А дальше? «Хохол»: — И дальше пить буду. Пока не забуду всё это. Потом встану, рожу умою и по-новому жить начну, если получится.

    «Лютый»: — Ну а ты, Хохол, из Афгана придешь, что делать будешь? «Хохол»: — Пить буду. «Лютый»: — Ну, это понятно. Неделю попьешь, а потом? «Хохол»: — Опять пить буду. «Лютый»: — А дальше? «Хохол»: — И дальше пить буду. Пока не забуду всё это. Потом встану, рожу умою и по-новому жить начну, если получится.

    — Олег Лютаев / «Лютый» · фильм
14. «

    Последний лист сорван с календаря, скажи: разве можно начать в нуля?

    Последний лист сорван с календаря, скажи: разве можно начать в нуля?
15. «

    Я многое пыталась изменить, Я многое пыталась переделать, Но жизнь сама заставила винить, Сказав тихонько, что же нужно делать!

    Я многое пыталась изменить, Я многое пыталась переделать, Но жизнь сама заставила винить, Сказав тихонько, что же нужно делать!

    — Нана Блик · книга
16. «

    Когда жизнь наносит один из самых страшных ударов — смерть отца или матери, разрыв отношений с близким другом, положительный тест на страшную болезнь или на нежелательную беременность, смертный приговор или последний шаг с крыши небоскреба, — в какой-то момент человека охватывает абсолютная беспечность, почти эйфория, и возникает ощущение, что наконец-то обрезана та нить, что привязывает всех нас к нашим надеждам. Человек по инерции отлетает в противоположном направлении и оказывается во власти полной, но мимолетной свободы.

    Когда жизнь наносит один из самых страшных ударов — смерть отца или матери, разрыв отношений с близким другом, положительный тест на страшную болезнь или на нежелательную беременность, смертный приговор или последний шаг с крыши небоскреба, — в какой-то момент человека охватывает абсолютная беспечность, почти эйфория, и возникает ощущение, что наконец-то обрезана та нить, что привязывает всех нас к нашим надеждам. Человек по инерции отлетает в противоположном направлении и оказывается во власти полной, но мимолетной свободы.

    — Джоанн Харрис · книга
17. «

    — Что для тебя самое трудное в жизни? — Когда кто-нибудь меня обижает.

    — Что для тебя самое трудное в жизни? — Когда кто-нибудь меня обижает.

    — Дэниел Киз · книга
18. «

    Смешные они, те твои люди. Сбились в кучу и давят друг друга, а места на земле вон сколько... И все работают. Зачем? Кому? Никто не знает. Видишь, как человек пашет, и думаешь: вот он по капле с потом силы свои источит на землю, а потом ляжет в нее и сгниет в ней. Ничего по нем не останется, ничего он не видит с своего поля и умирает, как родился, — дураком... Что ж, — он родился затем, что ли, чтоб поковырять землю, да и умереть, не успев даже могилы самому себе выковырять? Ведома ему воля? Ширь степная понятна? Говор морской волны веселит ему сердце? Он раб — как только родился, всю жизнь раб, и все тут!

    Смешные они, те твои люди. Сбились в кучу и давят друг друга, а места на земле вон сколько... И все работают. Зачем? Кому? Никто не знает. Видишь, как человек пашет, и думаешь: вот он по капле с потом силы свои источит на землю, а потом ляжет в нее и сгниет в ней. Ничего по нем не останется, ничего он не видит с своего поля и умирает, как родился, — дураком... Что ж, — он родился затем, что ли, чтоб поковырять землю, да и умереть, не успев даже могилы самому себе выковырять? Ведома ему воля? Ширь степная понятна? Говор морской волны веселит ему сердце? Он раб — как только родился, всю жизнь раб, и все тут!

    — Максим Горький · книга
19. «

    — Беда в том, — продолжал никем не останавливаемый связанный, – что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна... — В числе прочего я говорил, — рассказывал арестант, — что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

    — Беда в том, — продолжал никем не останавливаемый связанный, – что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна... — В числе прочего я говорил, — рассказывал арестант, — что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

    — Михаил Булгаков · книга
20. «

    И мёд покажется горше соли, слеза — полыни степной не слаще. И я не знаю сильнее боли, чем быть живым среди многих спящих...

    И мёд покажется горше соли, слеза — полыни степной не слаще. И я не знаю сильнее боли, чем быть живым среди многих спящих...