110 цитат-размышлений Дины Рубины

Подборка из 110 цитат Дины Рубины: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Нет, никого не спасают мантры, когда тихо тлеют собственные пятки.

   Нет, никого не спасают мантры, когда тихо тлеют собственные пятки.

   — Русская канарейка. Блудный сын · книга
2. «

   Не верьте писателю на слово – это сочиненное слово, как и положено по профессии.

   Не верьте писателю на слово – это сочиненное слово, как и положено по профессии.

   — Больно только когда смеюсь · книга
3. «

   У меня однажды прорвало канализацию, я думала, что сойду с ума. Хорошо, что за столько лет советская власть приучила нас жить в говне... А то бы даже и не знаю, как справилась.

   У меня однажды прорвало канализацию, я думала, что сойду с ума. Хорошо, что за столько лет советская власть приучила нас жить в говне... А то бы даже и не знаю, как справилась.

   — Лидия Борисовна Либединская · книга
4. «

   Истинная, сильная любовь – всегда тяжкая печать на судьбе человека.

   Истинная, сильная любовь – всегда тяжкая печать на судьбе человека.

   — Больно только когда смеюсь · книга
5. «

   Он типичный демагог <...> , это его призвание, и все человечество сильно провинилось перед ним. Переводчики виноваты, что переводят, скульпторы — что лепят, актеры — что играют, архитекторы — что строят… Вот напасть — как человек ничего не умеет, так во всем понимает и всех учит…

   Он типичный демагог <...> , это его призвание, и все человечество сильно провинилось перед ним. Переводчики виноваты, что переводят, скульпторы — что лепят, актеры — что играют, архитекторы — что строят… Вот напасть — как человек ничего не умеет, так во всем понимает и всех учит…

   — На Верхней Масловке · книга
6. «

   У писателя, как у любого мастерового человека, после окончания серьезной работы всегда остаются отходы производства: не вошедшие (по разным соображениям) в повесть, рассказ или роман эпизоды, образы, диалоги, детали… Все это годами копится в блокнотах и записных книжках, «остывает» – ведь ты отдаляешься во времени от написания своих вещей – и, наконец, забывается… Но иногда, случайно, наткнешься вдруг на такой неиспользованный образ или диалог – и задумаешься, и обязательно мысль побежит дальше, дальше, отыскивая новые дорожки, рождая новые ассоциации. И давние какие-то картинки, давние слова или детали вдруг освещаются совсем с другой стороны. Вернее, на них просто падает отсвет сегодняшнего дня. Эге, думаешь ты со сметкой мастерового, а ведь эта рухлядь еще может послужить…

   У писателя, как у любого мастерового человека, после окончания серьезной работы всегда остаются отходы производства: не вошедшие (по разным соображениям) в повесть, рассказ или роман эпизоды, образы, диалоги, детали… Все это годами копится в блокнотах и записных книжках, «остывает» – ведь ты отдаляешься во времени от написания своих вещей – и, наконец, забывается… Но иногда, случайно, наткнешься вдруг на такой неиспользованный образ или диалог – и задумаешься, и обязательно мысль побежит дальше, дальше, отыскивая новые дорожки, рождая новые ассоциации. И давние какие-то картинки, давние слова или детали вдруг освещаются совсем с другой стороны. Вернее, на них просто падает отсвет сегодняшнего дня. Эге, думаешь ты со сметкой мастерового, а ведь эта рухлядь еще может послужить…

   — "...Их бин нервосо!" · книга
7. «

   Скажем так: путешествия, возможность увидеть мир во всей совокупности его прекрасных и омерзительных черт несколько смягчают наше изначальное неприятие «другого». Воспитывают нечто вроде смирения, дают осознание того, что никогда, никогда тебе не понять до самого дна душу другого человека. Мы — разные. Мы — странные. Смиримся с этим.

   Скажем так: путешествия, возможность увидеть мир во всей совокупности его прекрасных и омерзительных черт несколько смягчают наше изначальное неприятие «другого». Воспитывают нечто вроде смирения, дают осознание того, что никогда, никогда тебе не понять до самого дна душу другого человека. Мы — разные. Мы — странные. Смиримся с этим.

   — Больно только когда смеюсь · книга
8. «

   Мою жизнь всегда отягощали издержки домашнего воспитания, воспитания, я бы сказала, перегруженного традициями восточной вежливости и приветливого уважения ко всем — к старцам, к соседям, к знакомым, к незнакомым, к еле знакомым тем более, ведь они вроде бы знают тебя, но знают недостаточно, не дай бог, составят о тебе превратное мнение...

   Мою жизнь всегда отягощали издержки домашнего воспитания, воспитания, я бы сказала, перегруженного традициями восточной вежливости и приветливого уважения ко всем — к старцам, к соседям, к знакомым, к незнакомым, к еле знакомым тем более, ведь они вроде бы знают тебя, но знают недостаточно, не дай бог, составят о тебе превратное мнение...

   — Когда же пойдёт снег? · книга
9. «

   Она была женой разведчика и отлично знала, с кем имеет дело. Простой, как обух по голове, шантаж всегда эффективнее любой сраной дипломатии.

   Она была женой разведчика и отлично знала, с кем имеет дело. Простой, как обух по голове, шантаж всегда эффективнее любой сраной дипломатии.

   — Русская канарейка. Блудный сын · книга
10. «

    Главным украшением его «кавалерки» – маленькой комнаты с туалетом (ванной не было), куда я однажды заглянул без спросу, – была великолепно исполненная довоенная реклама польских презервативов, на мой нынешний взгляд, гениально простая: один только фирменный знак «Ultra Gum», с надписью под ним: «Predzej ci serce peknie!» – «Скорее сердце у тебя лопнет!»

    Главным украшением его «кавалерки» – маленькой комнаты с туалетом (ванной не было), куда я однажды заглянул без спросу, – была великолепно исполненная довоенная реклама польских презервативов, на мой нынешний взгляд, гениально простая: один только фирменный знак «Ultra Gum», с надписью под ним: «Predzej ci serce peknie!» – «Скорее сердце у тебя лопнет!»

    — Синдром Петрушки · книга
11. «

    Художник Антон Хиршиг, сосед Ван Гога, с которым тот никогда не общался, как и с остальными художниками, квартирующими в Овере, позднее вспоминал «его дикие безумные глаза, в которые никто не осмеливался взглянуть».

    Художник Антон Хиршиг, сосед Ван Гога, с которым тот никогда не общался, как и с остальными художниками, квартирующими в Овере, позднее вспоминал «его дикие безумные глаза, в которые никто не осмеливался взглянуть».

    — Холодная весна в Провансе · книга
12. «

    Я и до сих пор уверена, что самая благодатная почва для свободного развития мысли и воображения – это молчаливое сосредоточение.

    Я и до сих пор уверена, что самая благодатная почва для свободного развития мысли и воображения – это молчаливое сосредоточение.

    — Больно только когда смеюсь · книга
13. «

    История человечества – это история вечных миграций-эмиграций. А уж двадцатый век в этом – настоящий чемпион.

    История человечества – это история вечных миграций-эмиграций. А уж двадцатый век в этом – настоящий чемпион.

    — Больно только когда смеюсь · книга
14. «

    Каждый человек своими руками лепит сюжет своего романа… Только не у каждого хватит мужества признать, что он не главное действующее, а эпизодическое лицо…

    Каждый человек своими руками лепит сюжет своего романа… Только не у каждого хватит мужества признать, что он не главное действующее, а эпизодическое лицо…

    — На Верхней Масловке · книга
15. «

    В город вернулись теплые дни. Они возвратились с удвоенной лаской, как возвращаются неверные жены. Целый день по небу шлялись легкомысленные, беспокойные облачка, а сухие, по осеннему поджарые листья густо лежали на земле молча, без шороха. Несколько дней город, казалось, находился в теплом и каком-то блаженном обмороке, он предавался осени, этой изменчивой лгунье, и не верил, не хотел верить в скорое наступление холодов...

    В город вернулись теплые дни. Они возвратились с удвоенной лаской, как возвращаются неверные жены. Целый день по небу шлялись легкомысленные, беспокойные облачка, а сухие, по осеннему поджарые листья густо лежали на земле молча, без шороха. Несколько дней город, казалось, находился в теплом и каком-то блаженном обмороке, он предавался осени, этой изменчивой лгунье, и не верил, не хотел верить в скорое наступление холодов...

    — Когда же пойдёт снег? · книга
16. «

    Я всегда преувеличенно дружелюбно разговариваю с пьяными, тем самым предупреждая и заранее лишая основания классический вопрос русского поэта-пьяницы. Впрочем, как и большинство русских поэтов-пьяниц, мой знакомый был евреем.

    Я всегда преувеличенно дружелюбно разговариваю с пьяными, тем самым предупреждая и заранее лишая основания классический вопрос русского поэта-пьяницы. Впрочем, как и большинство русских поэтов-пьяниц, мой знакомый был евреем.

    — Камера наезжает · книга
17. «

    Единственный соперник, к которому меня ревнует мой муж, это мое писательское одиночество над каждой следующей страницей.

    Единственный соперник, к которому меня ревнует мой муж, это мое писательское одиночество над каждой следующей страницей.

    — Больно только когда смеюсь · книга
18. «

    — А можно я буду звонить тебе, когда мне будет не слишком весело? — спросил он небрежно, прищурившись. — Нет, — сказала я. — Лучше я позвоню вам, когда мне будет не слишком грустно...

    — А можно я буду звонить тебе, когда мне будет не слишком весело? — спросил он небрежно, прищурившись. — Нет, — сказала я. — Лучше я позвоню вам, когда мне будет не слишком грустно...

    — Астральный полет души на уроке физики · книга
19. «

    Ты — раб своего ремесла, именного клейма, своего умения. Так тяни свою сдвоенную галеру.

    Ты — раб своего ремесла, именного клейма, своего умения. Так тяни свою сдвоенную галеру.

    — Холодная весна в Провансе · книга
20. «

    Они были похожи на детей, что пережили оспу, выжили, но навсегда остались с изрытыми лицами. Эти двое стали жертвой особо свирепого вида любви: страстной, единоличной, единственной; остались в живых, но уже навсегда были мечены неумолимо жестокой любовью...

    Они были похожи на детей, что пережили оспу, выжили, но навсегда остались с изрытыми лицами. Эти двое стали жертвой особо свирепого вида любви: страстной, единоличной, единственной; остались в живых, но уже навсегда были мечены неумолимо жестокой любовью...

    — Синдром Петрушки · книга