313 цитат Дмитрого Львовича Быкова, проверенных временем

Дмитрий Львович Быков — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 313 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   В октябре 93-го поэт и артист Леонид Филатов сказал автору этих строк: первый признак приближения конца света — когда порядочному человеку становится не из кого выбирать. Если в этой цивилизации не на кого поставить — она должна уступить место следующей. <...> Некий комсомолец во время повальной борьбы с поповщиной в двадцатые годы на глазах у попа грабил церковь и помочился на икону. Поп смотрел на это молча и спокойно. «Что же твой Бог ничего со мной не сделает?» — спросила комсомольская погань. «А что ещё с тобой можно сделать?» — ответил поп.

   В октябре 93-го поэт и артист Леонид Филатов сказал автору этих строк: первый признак приближения конца света — когда порядочному человеку становится не из кого выбирать. Если в этой цивилизации не на кого поставить — она должна уступить место следующей. <...> Некий комсомолец во время повальной борьбы с поповщиной в двадцатые годы на глазах у попа грабил церковь и помочился на икону. Поп смотрел на это молча и спокойно. «Что же твой Бог ничего со мной не сделает?» — спросила комсомольская погань. «А что ещё с тобой можно сделать?» — ответил поп.
2. «

   Знаете, есть такие мужчины, которые своей моногамностью способны достать окружающих гораздо больше, чем любой Дон Гуан своей полигамностью. Вот они так уверены… Ну, знаете, это такие фанатики, как у Моэма в рассказе «Дождь». Есть мужчины, которые просто любят только одну женщину. Но хорошо ли это? Я не знаю. Наверное, хорошо, если кто-то нашёл свой абсолютный идеал. А если при этом ты не видишь ничего другого и не способен замечать ничего другого, то я не уверен, что это хорошо. Другой вопрос — надо ли обязательно изменять жене? Конечно, я ничего подобного проповедовать не буду. Но мне очень нравится формула Стивена Кинга: «Сидящий на диете имеет право просмотреть меню». Понимаете, можно любить жену, но увлекаться, любоваться, восхищаться остальными, и в этом не будет никакой драмы. <...> Есть определённая суженность в том, чтобы воспринимать единственную женщину, а всех, кто воспринимает больше, считать развратниками и подонками. Вот я очень не люблю ригористов и моралистов таких. Я люблю людей, которые подлостей не делают. Вот этих я люблю. Пожалуй, влюблённость, которая «повелительней [слаще] звука военной трубы», по Блоку, — это то состояние, которое необходимо, это творческое состояние, это всё равно что вдохнуть действительно чистый воздух.

   Знаете, есть такие мужчины, которые своей моногамностью способны достать окружающих гораздо больше, чем любой Дон Гуан своей полигамностью. Вот они так уверены… Ну, знаете, это такие фанатики, как у Моэма в рассказе «Дождь». Есть мужчины, которые просто любят только одну женщину. Но хорошо ли это? Я не знаю. Наверное, хорошо, если кто-то нашёл свой абсолютный идеал. А если при этом ты не видишь ничего другого и не способен замечать ничего другого, то я не уверен, что это хорошо. Другой вопрос — надо ли обязательно изменять жене? Конечно, я ничего подобного проповедовать не буду. Но мне очень нравится формула Стивена Кинга: «Сидящий на диете имеет право просмотреть меню». Понимаете, можно любить жену, но увлекаться, любоваться, восхищаться остальными, и в этом не будет никакой драмы. <...> Есть определённая суженность в том, чтобы воспринимать единственную женщину, а всех, кто воспринимает больше, считать развратниками и подонками. Вот я очень не люблю ригористов и моралистов таких. Я люблю людей, которые подлостей не делают. Вот этих я люблю. Пожалуй, влюблённость, которая «повелительней [слаще] звука военной трубы», по Блоку, — это то состояние, которое необходимо, это творческое состояние, это всё равно что вдохнуть действительно чистый воздух.
3. «

   Мораль — это правильно вести себя за столом. А нравственность — это не предавать друзей. Так вот, все запреты в культуре на самом деле касаются только этики. Нельзя упиваться разрушением и ужасом. Нельзя смаковать насилие. Нельзя призывать к нему. Это запреты сущностные.

   Мораль — это правильно вести себя за столом. А нравственность — это не предавать друзей. Так вот, все запреты в культуре на самом деле касаются только этики. Нельзя упиваться разрушением и ужасом. Нельзя смаковать насилие. Нельзя призывать к нему. Это запреты сущностные.
4. «

   Смотреть телевизор может только садомазохист, простите.

   Смотреть телевизор может только садомазохист, простите.
5. «

   Это большая литература, потому что это бесстрашное саморазоблачение, в том числе собственной вины. Как замечательно сказал Владимир Новиков: «Литература должна вас заставлять признаваться себе даже в том, в чём вы никогда не признаетесь себе наедине с собой, а вот наедине с настоящей книгой можете».

   Это большая литература, потому что это бесстрашное саморазоблачение, в том числе собственной вины. Как замечательно сказал Владимир Новиков: «Литература должна вас заставлять признаваться себе даже в том, в чём вы никогда не признаетесь себе наедине с собой, а вот наедине с настоящей книгой можете».
6. «

   Я сказал когда-то в «Эвакуаторе», что «мы обычно сильно преувеличиваем чужую неспособность без нас обходиться». Я могу это только повторить. Человек, который угрожает вам самоубийством из-за любви, с огромной долей вероятности ничего он с собой не сделает. А человек, который уверяет, что он вас любит и не может без вас жить, забудет вас на другой день. Мне кажется, что это всё иллюзия — будто без вас кто-то не может, будто кто-то вас ужасно любит. Просто ей так интересно, просто она свою жизнь наполняет вот таким смыслом. А не будет вас — и завтра забудет немедленно.

   Я сказал когда-то в «Эвакуаторе», что «мы обычно сильно преувеличиваем чужую неспособность без нас обходиться». Я могу это только повторить. Человек, который угрожает вам самоубийством из-за любви, с огромной долей вероятности ничего он с собой не сделает. А человек, который уверяет, что он вас любит и не может без вас жить, забудет вас на другой день. Мне кажется, что это всё иллюзия — будто без вас кто-то не может, будто кто-то вас ужасно любит. Просто ей так интересно, просто она свою жизнь наполняет вот таким смыслом. А не будет вас — и завтра забудет немедленно.
7. «

   Вот, собственно, русская литература врывается в дом к начальству и начинает говорить свою сущую правду. Начальство смотрит выпуча глаза и, честно говоря, не понимает, в чем дело. Потому что мы-то, читатели Чехова, мы понимаем, что все это бесконечно далеко от правды. Правда состоит не в этом. Правда состоит в тонких, трудноуловимых вещах. Вот их-то и имеет смысл говорить. А все остальное — так же нелепо, как поскользнуться на чьем-то плевке.

   Вот, собственно, русская литература врывается в дом к начальству и начинает говорить свою сущую правду. Начальство смотрит выпуча глаза и, честно говоря, не понимает, в чем дело. Потому что мы-то, читатели Чехова, мы понимаем, что все это бесконечно далеко от правды. Правда состоит не в этом. Правда состоит в тонких, трудноуловимых вещах. Вот их-то и имеет смысл говорить. А все остальное — так же нелепо, как поскользнуться на чьем-то плевке.
8. «

   Искусство отличается от жизни тем, что искусство нефункционально. Например, если в книге много персонажей, часть которых тут же исчезает и низачем больше не нужна, — прошел, передал пакет, провалился, — это книгу не портит. Напротив, создается ощущение большого живого пространства. Если в книге на сцене висит ружье, оно ни в коем случае не должно стрелять. Если о персонаже сообщается, что он декоратор, главное — не дать ему писать декорации. В жизни, напротив, все не так, потому что в книге будущее в виде второго тома может не наступить вовсе, а в жизни обязано, деваться некуда. В жизни, если кто-то передает пакет, то в нем записка о том, где висит ружье. И оно обязательно выстрелит, как только декоратор убедится, что из-за несчастной любви он не может больше писать декорации. В жизни все неотвратимо подводится к единственной разгадке, к необходимому следствию; в книге случайности бывают, а в жизни — никогда.

   Искусство отличается от жизни тем, что искусство нефункционально. Например, если в книге много персонажей, часть которых тут же исчезает и низачем больше не нужна, — прошел, передал пакет, провалился, — это книгу не портит. Напротив, создается ощущение большого живого пространства. Если в книге на сцене висит ружье, оно ни в коем случае не должно стрелять. Если о персонаже сообщается, что он декоратор, главное — не дать ему писать декорации. В жизни, напротив, все не так, потому что в книге будущее в виде второго тома может не наступить вовсе, а в жизни обязано, деваться некуда. В жизни, если кто-то передает пакет, то в нем записка о том, где висит ружье. И оно обязательно выстрелит, как только декоратор убедится, что из-за несчастной любви он не может больше писать декорации. В жизни все неотвратимо подводится к единственной разгадке, к необходимому следствию; в книге случайности бывают, а в жизни — никогда.

   — Июнь · книга
9. «

   Я не люблю «Единую Россию» И всех, кто дал себя употреблять – Привычных и к насилью, и к бессилью, И к травле, и к затравленности, бл…

   Я не люблю «Единую Россию» И всех, кто дал себя употреблять – Привычных и к насилью, и к бессилью, И к травле, и к затравленности, бл…
10. «

    Тут меня просят рассказать любимый анекдот. Мне вот как раз очень нравится этот анекдот, когда один профессор другому говорит: ''Коллега, а вот вы представляете, какая у меня сегодня за завтраком случилась оговорочка по Фрейду? Я хотел сказать жене: «Дорогая, передай пожалуйста масло», а вместо этого сказал: «Как же ты, сволочь, всю мою жизнь-то испортила...».''

    Тут меня просят рассказать любимый анекдот. Мне вот как раз очень нравится этот анекдот, когда один профессор другому говорит: ''Коллега, а вот вы представляете, какая у меня сегодня за завтраком случилась оговорочка по Фрейду? Я хотел сказать жене: «Дорогая, передай пожалуйста масло», а вместо этого сказал: «Как же ты, сволочь, всю мою жизнь-то испортила...».''
11. «

    Знаете, это как Лев Чандр «искал себе друзей». Нельзя найти себе друзей! Друзья появляются или нет, вот и всё. А найти прицельно друга невозможно и не нужно. Как нельзя найти любовницу (или любовника), она приходит сама. Кто ищет, тот никогда не найдёт. А вот кто сам умеет жить, кто самодостаточен, к тому все потянутся и прибегут.

    Знаете, это как Лев Чандр «искал себе друзей». Нельзя найти себе друзей! Друзья появляются или нет, вот и всё. А найти прицельно друга невозможно и не нужно. Как нельзя найти любовницу (или любовника), она приходит сама. Кто ищет, тот никогда не найдёт. А вот кто сам умеет жить, кто самодостаточен, к тому все потянутся и прибегут.
12. «

    Потом припомнят наши строки, Неизданные — до одной, — Во дни глобальной перестройки, Какой-нибудь, очередной, В стране безумного народа, Всегда готового вязать, Где есть последняя свобода — Свобода это предсказать.

    Потом припомнят наши строки, Неизданные — до одной, — Во дни глобальной перестройки, Какой-нибудь, очередной, В стране безумного народа, Всегда готового вязать, Где есть последняя свобода — Свобода это предсказать.
13. «

    Здесь даунизм выбран добровольно, в результате проб и ошибок. Попробовали высший порядок, не пошло, неинтересно, — это как любера вести в кино на Антониони. Он посмотрит и опять выберет качалово, мочилово, групповое кричалово на стадионе, насилово в подъезде... В результате для отвлечения от смерти и прочей экзестенциальной проблематики выбран простейший вариант. Пункт а: произвольно делим всех на земщину и опричнину. Пункт б: опричнина ебет земщину. Жестоко, с наслаждением, с надрывом, с полным забвением приличий. Критерий выбора произволен: это могут быть, допустим, бояре и дворяне, а могут русские и евреи, буржуи и пролетарии, коммунисты и беспартийные...

    Здесь даунизм выбран добровольно, в результате проб и ошибок. Попробовали высший порядок, не пошло, неинтересно, — это как любера вести в кино на Антониони. Он посмотрит и опять выберет качалово, мочилово, групповое кричалово на стадионе, насилово в подъезде... В результате для отвлечения от смерти и прочей экзестенциальной проблематики выбран простейший вариант. Пункт а: произвольно делим всех на земщину и опричнину. Пункт б: опричнина ебет земщину. Жестоко, с наслаждением, с надрывом, с полным забвением приличий. Критерий выбора произволен: это могут быть, допустим, бояре и дворяне, а могут русские и евреи, буржуи и пролетарии, коммунисты и беспартийные...

    — Салтыков · книга
14. «

    Мне очень трудно не назвать Москву, потому что это было бы неблагодарно. Я не могу сказать, что люблю Москву, и не могу сказать, что мне в нынешней Москве уютно. Но я радуюсь всегда, возвращаясь сюда, как у Окуджавы «Родина — есть предрассудок, который победить нельзя». Вернувшись сюда, я сразу в Москве начинаю чувствовать страшно-давящую здесь какую-то слизистую медузу, которая висит между небом и городом, которая давит и страхом, и неопределенностью, и злобой на всех живущих здесь... Но это же не вина Москвы, это так образовалось, это может быть такая защита Московской власти стоит над этим городом, такой кинговский купол, чтобы ничто живое и веселое не могло сюда протиснуться.

    Мне очень трудно не назвать Москву, потому что это было бы неблагодарно. Я не могу сказать, что люблю Москву, и не могу сказать, что мне в нынешней Москве уютно. Но я радуюсь всегда, возвращаясь сюда, как у Окуджавы «Родина — есть предрассудок, который победить нельзя». Вернувшись сюда, я сразу в Москве начинаю чувствовать страшно-давящую здесь какую-то слизистую медузу, которая висит между небом и городом, которая давит и страхом, и неопределенностью, и злобой на всех живущих здесь... Но это же не вина Москвы, это так образовалось, это может быть такая защита Московской власти стоит над этим городом, такой кинговский купол, чтобы ничто живое и веселое не могло сюда протиснуться.
15. «

    Самому себя, как известно, классифицировать труднее всего — хотя бы потому, что классификация уже унизительна: допускать, что ты принадлежишь к некоему типу и есть еще такие, как ты, значит уже соглашаться на что-то негигиеничное вроде пользования чужой посудой, а в конце концов и на то, что на тебя распространяются общие закономерности вроде старения, смерти, нелюбимости.

    Самому себя, как известно, классифицировать труднее всего — хотя бы потому, что классификация уже унизительна: допускать, что ты принадлежишь к некоему типу и есть еще такие, как ты, значит уже соглашаться на что-то негигиеничное вроде пользования чужой посудой, а в конце концов и на то, что на тебя распространяются общие закономерности вроде старения, смерти, нелюбимости.

    — Свиридов · книга
16. «

    Мать – та, кого не выбирают. Она всегда требует, зовёт, суровая, седовласая, и ты обязан ей жертвовать всем, чаще всего жизнью. С матерью не поиграешь, разве что в детстве.

    Мать – та, кого не выбирают. Она всегда требует, зовёт, суровая, седовласая, и ты обязан ей жертвовать всем, чаще всего жизнью. С матерью не поиграешь, разве что в детстве.
17. «

    А мне что делать, любовь моя? Ты была такова, Hо вблизи моего жилья нет и чучела льва. А поскольку забыть свой стыд я еще не готов, Я, Господь меня да простит, буду стрелять котов.

    А мне что делать, любовь моя? Ты была такова, Hо вблизи моего жилья нет и чучела льва. А поскольку забыть свой стыд я еще не готов, Я, Господь меня да простит, буду стрелять котов.
18. «

    В этом-то и ужас, что мы воспринимаем навязанную нам стилистику как средство самопознания. Но это не является самопознанием народа. Нам навязывают коллективность, Суворова, Сталина, березу, двуглавого орла, державность, радушие. Это все русские штампы. Часто в сети боты разные, они именно в такой риторике мыслят. «Не надо дразнить мишку, а то он возьмет балалайку да и начнет гвоздить со всей грозной величественной силой.» Это смешно и пошло. Это голимая русофобия представляет нам Россию таким набором дешевеньких штампиков. Как только по телевизору начнут показывать что-то другое, о русских начнут писать другое. Если говорить о русском характере, ему, на мой взгляд, свойственно только одно, такое удивительное преувеличение, одна черта: это гиперкомпенсация. Главное русское слово не «авось», а «зато». И поэтому название главных русских романов, которое содержит «и», «Отцы и дети», «Война и мир», «Преступление и наказание», «Государство и революция», «Чук и Гек». Это как правило не «и», а «Зато». Не «и», а «но». Преступление, но наказание, Отцы, но дети, Государство, но революция. Зато мы делаем ракеты и перекрываем Енисей. А также в области балета мы впереди планеты всей. Понимаете, вот эта постоянная гиперкомпенсация — мы самые хорошие, но нам хуже всех. Нам хуже всех, но мы вам всем сейчас покажем. Вот на этих двух силлогизмах, или даже если угодно на этих двух посылках, держится сегодня русское мышление.

    В этом-то и ужас, что мы воспринимаем навязанную нам стилистику как средство самопознания. Но это не является самопознанием народа. Нам навязывают коллективность, Суворова, Сталина, березу, двуглавого орла, державность, радушие. Это все русские штампы. Часто в сети боты разные, они именно в такой риторике мыслят. «Не надо дразнить мишку, а то он возьмет балалайку да и начнет гвоздить со всей грозной величественной силой.» Это смешно и пошло. Это голимая русофобия представляет нам Россию таким набором дешевеньких штампиков. Как только по телевизору начнут показывать что-то другое, о русских начнут писать другое. Если говорить о русском характере, ему, на мой взгляд, свойственно только одно, такое удивительное преувеличение, одна черта: это гиперкомпенсация. Главное русское слово не «авось», а «зато». И поэтому название главных русских романов, которое содержит «и», «Отцы и дети», «Война и мир», «Преступление и наказание», «Государство и революция», «Чук и Гек». Это как правило не «и», а «Зато». Не «и», а «но». Преступление, но наказание, Отцы, но дети, Государство, но революция. Зато мы делаем ракеты и перекрываем Енисей. А также в области балета мы впереди планеты всей. Понимаете, вот эта постоянная гиперкомпенсация — мы самые хорошие, но нам хуже всех. Нам хуже всех, но мы вам всем сейчас покажем. Вот на этих двух силлогизмах, или даже если угодно на этих двух посылках, держится сегодня русское мышление.
19. «

    ... то, что читается трудно, иногда оказывается нужнее, насущнее. Потому что не надо, так сказать, скользить по строке, надо делать усилие какое-то для преодоления. И как я сейчас вспоминаю, наибольшую роль всё-таки в моей жизни сыграли книги, которые мне было читать трудно или мучительно по некоторым причинам. Ну вот мучительно потому, что это слишком близко меня касалось. Вот самые мои любимые книги я читал очень маленькими порциями. Потому что ожёг был слишком силён. И я не мог читать их подряд. Вот как-то так.

    ... то, что читается трудно, иногда оказывается нужнее, насущнее. Потому что не надо, так сказать, скользить по строке, надо делать усилие какое-то для преодоления. И как я сейчас вспоминаю, наибольшую роль всё-таки в моей жизни сыграли книги, которые мне было читать трудно или мучительно по некоторым причинам. Ну вот мучительно потому, что это слишком близко меня касалось. Вот самые мои любимые книги я читал очень маленькими порциями. Потому что ожёг был слишком силён. И я не мог читать их подряд. Вот как-то так.
20. «

    История вариабельна. Она ветвится. Будущее не одно. Стругацкие были правы.

    История вариабельна. Она ветвится. Будущее не одно. Стругацкие были правы.