Подборка: 92 цитаты Дмитрого Львовича Быкова

Дмитрий Львович Быков — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 92 цитаты: коротко, точно, без воды.

1. «

   «Стругацкие и Ефремов примеряли совестливое сознание советского интеллигента с несправедливостями советского строя, давая надежду, что человек может преодолеть безнравственность с помощью глобальных и общих целей. Насколько честны такие фантазии?» Вы говорите об утопии частного выхода, с одной стороны. Это не у Ефремова, а это было где-то у Стругацких (в наибольшей степени, конечно, «За миллиард лет до конца света»). Мне вообще близка эта веллеровская мысль, что Стругацкие писали всё более и более мрачные и не просто антиутопичные, а автоэпитафические вещи. Это автоэпитафии всё — и «За миллиард лет до конца света», и в особенности «Жук в муравейнике». Но Стругацкие были безусловно правы в том, что можно в безнадёжном обществе пытаться хотя бы, как они любили повторять, «всё видеть, всё слышать, всё понимать», оставаться хронистами этого общества, чтобы противостоять ему. У них была идея безнадёжного сопротивления.

   «Стругацкие и Ефремов примеряли совестливое сознание советского интеллигента с несправедливостями советского строя, давая надежду, что человек может преодолеть безнравственность с помощью глобальных и общих целей. Насколько честны такие фантазии?» Вы говорите об утопии частного выхода, с одной стороны. Это не у Ефремова, а это было где-то у Стругацких (в наибольшей степени, конечно, «За миллиард лет до конца света»). Мне вообще близка эта веллеровская мысль, что Стругацкие писали всё более и более мрачные и не просто антиутопичные, а автоэпитафические вещи. Это автоэпитафии всё — и «За миллиард лет до конца света», и в особенности «Жук в муравейнике». Но Стругацкие были безусловно правы в том, что можно в безнадёжном обществе пытаться хотя бы, как они любили повторять, «всё видеть, всё слышать, всё понимать», оставаться хронистами этого общества, чтобы противостоять ему. У них была идея безнадёжного сопротивления.
2. «

   Любовь не девается никуда, а только меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, и мысли, что ты слизняк. Любовь, которой не повезло, ставит мир на попа, Развоплощаясь в слепое зло (так как любовь слепа).

   Любовь не девается никуда, а только меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, и мысли, что ты слизняк. Любовь, которой не повезло, ставит мир на попа, Развоплощаясь в слепое зло (так как любовь слепа).
3. «

   Замечательна формула Искандера — вера в Бога вроде музыкального слуха. Она не имеет отношения ни к морали, ни к интеллекту. Это просто такая особенность мировоззрения. Одни, глядя на закат, видят светило, вокруг которого мы вращаемся, а другие, глядя на закат, испытывают какие-то поэтические эмоции. Одно другому совершенно не мешает. Но уж позвольте мне посочувствовать тому человеку, который слыша музыку, слышит набор звуков, не более того. Вопрос: а как же спасение, принесенное Мессией — только для музыкально одаренных? Ответ: Боюсь, что да. Но можно научиться слышать музыку. Спасения нет для того, кто не хочет спасаться.

   Замечательна формула Искандера — вера в Бога вроде музыкального слуха. Она не имеет отношения ни к морали, ни к интеллекту. Это просто такая особенность мировоззрения. Одни, глядя на закат, видят светило, вокруг которого мы вращаемся, а другие, глядя на закат, испытывают какие-то поэтические эмоции. Одно другому совершенно не мешает. Но уж позвольте мне посочувствовать тому человеку, который слыша музыку, слышит набор звуков, не более того. Вопрос: а как же спасение, принесенное Мессией — только для музыкально одаренных? Ответ: Боюсь, что да. Но можно научиться слышать музыку. Спасения нет для того, кто не хочет спасаться.
4. «

   Ах, Господи! Как славно было прежде - Все ловишь на себе какой-то взгляд: Эпоха на тебя глядит в надежде... Но ты не волк, а семеро козлят.

   Ах, Господи! Как славно было прежде - Все ловишь на себе какой-то взгляд: Эпоха на тебя глядит в надежде... Но ты не волк, а семеро козлят.
5. «

   В этом-то и ужас, что мы воспринимаем навязанную нам стилистику как средство самопознания. Но это не является самопознанием народа. Нам навязывают коллективность, Суворова, Сталина, березу, двуглавого орла, державность, радушие. Это все русские штампы. Часто в сети боты разные, они именно в такой риторике мыслят. «Не надо дразнить мишку, а то он возьмет балалайку да и начнет гвоздить со всей грозной величественной силой.» Это смешно и пошло. Это голимая русофобия представляет нам Россию таким набором дешевеньких штампиков. Как только по телевизору начнут показывать что-то другое, о русских начнут писать другое. Если говорить о русском характере, ему, на мой взгляд, свойственно только одно, такое удивительное преувеличение, одна черта: это гиперкомпенсация. Главное русское слово не «авось», а «зато». И поэтому название главных русских романов, которое содержит «и», «Отцы и дети», «Война и мир», «Преступление и наказание», «Государство и революция», «Чук и Гек». Это как правило не «и», а «Зато». Не «и», а «но». Преступление, но наказание, Отцы, но дети, Государство, но революция. Зато мы делаем ракеты и перекрываем Енисей. А также в области балета мы впереди планеты всей. Понимаете, вот эта постоянная гиперкомпенсация — мы самые хорошие, но нам хуже всех. Нам хуже всех, но мы вам всем сейчас покажем. Вот на этих двух силлогизмах, или даже если угодно на этих двух посылках, держится сегодня русское мышление.

   В этом-то и ужас, что мы воспринимаем навязанную нам стилистику как средство самопознания. Но это не является самопознанием народа. Нам навязывают коллективность, Суворова, Сталина, березу, двуглавого орла, державность, радушие. Это все русские штампы. Часто в сети боты разные, они именно в такой риторике мыслят. «Не надо дразнить мишку, а то он возьмет балалайку да и начнет гвоздить со всей грозной величественной силой.» Это смешно и пошло. Это голимая русофобия представляет нам Россию таким набором дешевеньких штампиков. Как только по телевизору начнут показывать что-то другое, о русских начнут писать другое. Если говорить о русском характере, ему, на мой взгляд, свойственно только одно, такое удивительное преувеличение, одна черта: это гиперкомпенсация. Главное русское слово не «авось», а «зато». И поэтому название главных русских романов, которое содержит «и», «Отцы и дети», «Война и мир», «Преступление и наказание», «Государство и революция», «Чук и Гек». Это как правило не «и», а «Зато». Не «и», а «но». Преступление, но наказание, Отцы, но дети, Государство, но революция. Зато мы делаем ракеты и перекрываем Енисей. А также в области балета мы впереди планеты всей. Понимаете, вот эта постоянная гиперкомпенсация — мы самые хорошие, но нам хуже всех. Нам хуже всех, но мы вам всем сейчас покажем. Вот на этих двух силлогизмах, или даже если угодно на этих двух посылках, держится сегодня русское мышление.
6. «

   Одна пошлость сменяет другую, зло побеждается только еще большим злом, и нет никаких оснований полагать, что когда-нибудь выйдет иначе.

   Одна пошлость сменяет другую, зло побеждается только еще большим злом, и нет никаких оснований полагать, что когда-нибудь выйдет иначе.

   — Ять · книга
7. «

   Постмодерн — это и есть адаптация высокого искусства до уровня массовой культуры.

   Постмодерн — это и есть адаптация высокого искусства до уровня массовой культуры.
8. «

   Человек глубже, чем мы можем предположить. Мне очень нравится надпись в музее Прадо: «Бережно относитесь к тому, чего вы не понимаете. Это может оказаться произведением искусства».

   Человек глубже, чем мы можем предположить. Мне очень нравится надпись в музее Прадо: «Бережно относитесь к тому, чего вы не понимаете. Это может оказаться произведением искусства».
9. «

   Я вот не очень люблю, когда меня понимают или когда меня понимают слишком хорошо. Я люблю, когда как раз одиночество меня подталкивает к поискам каких-то внутренних решений. <...> Вот вас не должны понимать. Человека вообще не должны понимать, мне кажется. Чем он непонятнее, тем лучше. И чем он труднее для понимания, тем лучше. <...> Вас никто не должен понимать. И чем меньше вас понимают, тем лучше.

   Я вот не очень люблю, когда меня понимают или когда меня понимают слишком хорошо. Я люблю, когда как раз одиночество меня подталкивает к поискам каких-то внутренних решений. <...> Вот вас не должны понимать. Человека вообще не должны понимать, мне кажется. Чем он непонятнее, тем лучше. И чем он труднее для понимания, тем лучше. <...> Вас никто не должен понимать. И чем меньше вас понимают, тем лучше.
10. «

    «Я знаю как надо жить, но я так не хочу». Вот это моё жизненное кредо.

    «Я знаю как надо жить, но я так не хочу». Вот это моё жизненное кредо.
11. «

    Почти все русские крепкие государственники — это раскаявшиеся вольнодумцы, а почти все русские революционеры — это раскаявшиеся патриоты из серии «Попробовали — убедились».

    Почти все русские крепкие государственники — это раскаявшиеся вольнодумцы, а почти все русские революционеры — это раскаявшиеся патриоты из серии «Попробовали — убедились».
12. «

    — Скажи, сестра, я буду жить? — Какая разница, Зато взгляни, какой пейзаж! — говорит сестра.

    — Скажи, сестра, я буду жить? — Какая разница, Зато взгляни, какой пейзаж! — говорит сестра.
13. «

    Ведь что такое фашизм? Мы даём разные его определения, а всё ведь очень просто. Фашизм — это сознательное зло; это когда ты преступаешь нравственную границу, зная о её существовании. Вот если ты не знаешь о ней, это — не фашизм. Это просто добросовестное заблуждение или дурное заблуждение, но это в любом случае не тот восторг от собственной мерзости, который так точно у Достоевского в «Записках из подполья» описан. Фашизм — это явление подпольное; это когда ты понимаешь, что ты дрянь, и испытываешь от этого удовольствие. Вот и всё. Это культ запретных удовольствий. Обратите внимание, что в фашизме на первом месте стоит культ удовольствия, наслаждения, и это отличает его, например, от коммунизма с его культом жертвенности, страданий и т.д.

    Ведь что такое фашизм? Мы даём разные его определения, а всё ведь очень просто. Фашизм — это сознательное зло; это когда ты преступаешь нравственную границу, зная о её существовании. Вот если ты не знаешь о ней, это — не фашизм. Это просто добросовестное заблуждение или дурное заблуждение, но это в любом случае не тот восторг от собственной мерзости, который так точно у Достоевского в «Записках из подполья» описан. Фашизм — это явление подпольное; это когда ты понимаешь, что ты дрянь, и испытываешь от этого удовольствие. Вот и всё. Это культ запретных удовольствий. Обратите внимание, что в фашизме на первом месте стоит культ удовольствия, наслаждения, и это отличает его, например, от коммунизма с его культом жертвенности, страданий и т.д.
14. «

    Недаром его ненавидел Сталин, враг цельных людей, подозревавший их в самом страшном — в неготовности ломаться и гнуться. Луначарский в самом деле ни в чем не изменился, не превратился в советского чиновника, не сделался держимордой, не выучился топать ногами на писателей и учить кинематографистов строить кадр. Легкомысленный и жизнерадостный Луначарский — Наталья Сац цитирует его совершенно ученическое четверостишие о том, что лучшей школой жизни является счастье, — был новому хозяину не просто враждебен, а противоположен, изначально непонятен. Стиль Луначарского мог быть фальшив, напыщен, смешон, но никогда не был административен. Он был последним советским наркомом — нет, пожалуй, еще Орджоникидзе, — умевшим внушить радость работы, желание что-то делать, азарт переустройства мира, в конце концов.

    Недаром его ненавидел Сталин, враг цельных людей, подозревавший их в самом страшном — в неготовности ломаться и гнуться. Луначарский в самом деле ни в чем не изменился, не превратился в советского чиновника, не сделался держимордой, не выучился топать ногами на писателей и учить кинематографистов строить кадр. Легкомысленный и жизнерадостный Луначарский — Наталья Сац цитирует его совершенно ученическое четверостишие о том, что лучшей школой жизни является счастье, — был новому хозяину не просто враждебен, а противоположен, изначально непонятен. Стиль Луначарского мог быть фальшив, напыщен, смешон, но никогда не был административен. Он был последним советским наркомом — нет, пожалуй, еще Орджоникидзе, — умевшим внушить радость работы, желание что-то делать, азарт переустройства мира, в конце концов.
15. «

    Полно у дьявола утех, Но яростней всего его прислуга Науськивает друг на друга тех, Кто невозможен друг без друга.

    Полно у дьявола утех, Но яростней всего его прислуга Науськивает друг на друга тех, Кто невозможен друг без друга.
16. «

    Никого нельзя превратить в быдло, если он быдлом не является или не хочет им быть. ТВ никого не может превратить в быдло.

    Никого нельзя превратить в быдло, если он быдлом не является или не хочет им быть. ТВ никого не может превратить в быдло.
17. «

    Нация может пережить фашизм, а может погибнуть. Вот Германия, на мой взгляд, погибла, потому что слишком много людей верили искренне, и то, что произошло после этого со страной — это тоже Германия, там язык прежний, но это другая страна. Может быть — лучше, конечно, может быть — хуже, но это не страна Ницше и Вагнера, потому что она увидела, чем кончаются Ницше и Вагнер в предельном развитии. И даже не страна Томаса Манна, как это не горько.

    Нация может пережить фашизм, а может погибнуть. Вот Германия, на мой взгляд, погибла, потому что слишком много людей верили искренне, и то, что произошло после этого со страной — это тоже Германия, там язык прежний, но это другая страна. Может быть — лучше, конечно, может быть — хуже, но это не страна Ницше и Вагнера, потому что она увидела, чем кончаются Ницше и Вагнер в предельном развитии. И даже не страна Томаса Манна, как это не горько.
18. «

    ... Спи, во сне ты привыкаешь к смерти, и видишь – ничего страшного. Когда тебя вычли из мира, он не рухнул, не перевернулся. После смерти мы, наверное, тоже проснемся, осмотримся, поймем, что без нас ничего не изменилось, — и снова провалимся в сон, уже окончательно. Это и будет Страшный Суд.

    ... Спи, во сне ты привыкаешь к смерти, и видишь – ничего страшного. Когда тебя вычли из мира, он не рухнул, не перевернулся. После смерти мы, наверное, тоже проснемся, осмотримся, поймем, что без нас ничего не изменилось, — и снова провалимся в сон, уже окончательно. Это и будет Страшный Суд.

    — ЖД-рассказы · книга
19. «

    Бывало, хочешь дать пинка дворняге — Но, передумав делать ей бо-бо, В её глазах, в их сумеречной влаге, Читаешь не «спасибо», а «слабо».

    Бывало, хочешь дать пинка дворняге — Но, передумав делать ей бо-бо, В её глазах, в их сумеречной влаге, Читаешь не «спасибо», а «слабо».
20. «

    Кушнер когда-то сказал: Какое чудо, если есть Тот, кто затеплил в нашу честь Ночное множество созвездий! А если всё само собой Устроилось, тогда, друг мой, Еще чудесней! Мне ближе восприятие эксцесса. Мне кажется, что восприятие обыденности как чуда, — здесь велик момент самоубеждения. Чудо тем и чудо, что оно выбивается из обыденности и отличается от законов природы. Я уверен, что чудо оказывает сильнейшее нравственное и эстетическое действие. И вообще эстетика ближе к чуду, чем этика.

    Кушнер когда-то сказал: Какое чудо, если есть Тот, кто затеплил в нашу честь Ночное множество созвездий! А если всё само собой Устроилось, тогда, друг мой, Еще чудесней! Мне ближе восприятие эксцесса. Мне кажется, что восприятие обыденности как чуда, — здесь велик момент самоубеждения. Чудо тем и чудо, что оно выбивается из обыденности и отличается от законов природы. Я уверен, что чудо оказывает сильнейшее нравственное и эстетическое действие. И вообще эстетика ближе к чуду, чем этика.