95 цитат Дмитрого Львовича Быкова для тех, кто любит думать

Дмитрий Львович Быков — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 95 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Желтый трамвай дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. Счастья не будет.

   Желтый трамвай дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. Счастья не будет.
2. «

   …У варки варенья один нехитрый стимул — страх перед бегом времени. Надо же как-то его остановить, сохранить. Не то умрешь, и ничего не останется. Варенье традиционно варят в августе — не потому, что все уже наелись (можно ли наесться свежими фруктами? и насытиться любовью? и жизнью?), а потому, что в августе кончается лето и чувство его преходящести становится невыносимо острым. Немедленно задержать! Как сказано у Пастернака в «Бабьем лете»: «Лист смородины груб и матерчат. В доме хохот и стекла звенят. В нем шинкуют, и квасят, и перчат, и гвоздику кладут в маринад». Толку, конечно, никакого, потому что «всему свой приходит конец», но соблазн огромен. Варенье специально варят в память о лете, консервируя вовсе не ягоды, а вот это ощущение счастья. Я варил его с любимыми и знаю, что говорю. Всякий дачник инстинктивно пишет на бумажной крышечке, положенной на проспиртованный бумажный же кружок и стянутой резиночкой: «8 августа 2004 года. Клубника». Дыня сия съедена такого-то числа. Зимой открыть, достать, съесть — и убедиться, что получилось обычное повидло, ничего особенного. А если бы и впрямь можно было удержать мгновение, законсервировать лето, что ты стал бы делать с таким количеством времени, разложенного по банкам в коридоре или на балконе? …

   …У варки варенья один нехитрый стимул — страх перед бегом времени. Надо же как-то его остановить, сохранить. Не то умрешь, и ничего не останется. Варенье традиционно варят в августе — не потому, что все уже наелись (можно ли наесться свежими фруктами? и насытиться любовью? и жизнью?), а потому, что в августе кончается лето и чувство его преходящести становится невыносимо острым. Немедленно задержать! Как сказано у Пастернака в «Бабьем лете»: «Лист смородины груб и матерчат. В доме хохот и стекла звенят. В нем шинкуют, и квасят, и перчат, и гвоздику кладут в маринад». Толку, конечно, никакого, потому что «всему свой приходит конец», но соблазн огромен. Варенье специально варят в память о лете, консервируя вовсе не ягоды, а вот это ощущение счастья. Я варил его с любимыми и знаю, что говорю. Всякий дачник инстинктивно пишет на бумажной крышечке, положенной на проспиртованный бумажный же кружок и стянутой резиночкой: «8 августа 2004 года. Клубника». Дыня сия съедена такого-то числа. Зимой открыть, достать, съесть — и убедиться, что получилось обычное повидло, ничего особенного. А если бы и впрямь можно было удержать мгновение, законсервировать лето, что ты стал бы делать с таким количеством времени, разложенного по банкам в коридоре или на балконе? …

   — Календарь-2. Споры о бесспорном · книга
3. «

   Как сказал Памук: «Человек, это всё-таки инструмент для решения проблем, а не только для их создания».

   Как сказал Памук: «Человек, это всё-таки инструмент для решения проблем, а не только для их создания».
4. «

   Недаром его ненавидел Сталин, враг цельных людей, подозревавший их в самом страшном — в неготовности ломаться и гнуться. Луначарский в самом деле ни в чем не изменился, не превратился в советского чиновника, не сделался держимордой, не выучился топать ногами на писателей и учить кинематографистов строить кадр. Легкомысленный и жизнерадостный Луначарский — Наталья Сац цитирует его совершенно ученическое четверостишие о том, что лучшей школой жизни является счастье, — был новому хозяину не просто враждебен, а противоположен, изначально непонятен. Стиль Луначарского мог быть фальшив, напыщен, смешон, но никогда не был административен. Он был последним советским наркомом — нет, пожалуй, еще Орджоникидзе, — умевшим внушить радость работы, желание что-то делать, азарт переустройства мира, в конце концов.

   Недаром его ненавидел Сталин, враг цельных людей, подозревавший их в самом страшном — в неготовности ломаться и гнуться. Луначарский в самом деле ни в чем не изменился, не превратился в советского чиновника, не сделался держимордой, не выучился топать ногами на писателей и учить кинематографистов строить кадр. Легкомысленный и жизнерадостный Луначарский — Наталья Сац цитирует его совершенно ученическое четверостишие о том, что лучшей школой жизни является счастье, — был новому хозяину не просто враждебен, а противоположен, изначально непонятен. Стиль Луначарского мог быть фальшив, напыщен, смешон, но никогда не был административен. Он был последним советским наркомом — нет, пожалуй, еще Орджоникидзе, — умевшим внушить радость работы, желание что-то делать, азарт переустройства мира, в конце концов.
5. «

   Мир не меняется. Добро не становится убедительней. Все зависит от личного усилия человека. Зло — это разрешение себе чего-то. Доброта — это усилие, применяемое героем.

   Мир не меняется. Добро не становится убедительней. Все зависит от личного усилия человека. Зло — это разрешение себе чего-то. Доброта — это усилие, применяемое героем.
6. «

   У хорошего человека не бывает много близких. Он понимает, что ваш мир вещь ненадежная, и старается не заводить лишней родни, которая была бы слишком от него зависима. Зависимые нужны людям дурным, слабым, боящимся остаться с собой наедине. Приличные люди одиноки, им нужны, как правило, три-четыре человека.

   У хорошего человека не бывает много близких. Он понимает, что ваш мир вещь ненадежная, и старается не заводить лишней родни, которая была бы слишком от него зависима. Зависимые нужны людям дурным, слабым, боящимся остаться с собой наедине. Приличные люди одиноки, им нужны, как правило, три-четыре человека.

   — Игорь · книга
7. «

   Светлые люди будущего, они берутся в достаточной степени ниоткуда. Это внезапный процесс. <...> Резервы общества, как и резервы человеческого организма — они непредсказуемы и, в каком-то смысле, — неисчерпаемы. У человека сила жить берётся очень часто совершенно ниоткуда. И не только сила жить, но и творческие способности, и какие-то непредсказуемые возможности, и оптимизм, и прекрасное настроение, которое, кстати, всегда берётся ниоткуда...

   Светлые люди будущего, они берутся в достаточной степени ниоткуда. Это внезапный процесс. <...> Резервы общества, как и резервы человеческого организма — они непредсказуемы и, в каком-то смысле, — неисчерпаемы. У человека сила жить берётся очень часто совершенно ниоткуда. И не только сила жить, но и творческие способности, и какие-то непредсказуемые возможности, и оптимизм, и прекрасное настроение, которое, кстати, всегда берётся ниоткуда...
8. «

   Вот понимаете, что как раз для меня, наверное, самый классический персонаж, самый мною любимый, это кум Тыква, потому что он как-то мою стратегию в жизни воспроизводит. Копить. Сначала копить кирпичи, потом копить вздохи. Помните, что кум Тыква всегда вздыхал. Ему говорят: «Что ты все вздыхаешь, старый идиот?» Он говорит: «Я накопил столько вздохов, пришла пора их потратить».

   Вот понимаете, что как раз для меня, наверное, самый классический персонаж, самый мною любимый, это кум Тыква, потому что он как-то мою стратегию в жизни воспроизводит. Копить. Сначала копить кирпичи, потом копить вздохи. Помните, что кум Тыква всегда вздыхал. Ему говорят: «Что ты все вздыхаешь, старый идиот?» Он говорит: «Я накопил столько вздохов, пришла пора их потратить».
9. «

   Сегодня мы попробуем быть счастливыми, в том плане, что вспомним состояние самого полного и безоблачного счастья, попробуем максимально имитировать его внешние условия и в это состояние вернуться, причем замерить свое пребывание в нем с максимальной точностью.

   Сегодня мы попробуем быть счастливыми, в том плане, что вспомним состояние самого полного и безоблачного счастья, попробуем максимально имитировать его внешние условия и в это состояние вернуться, причем замерить свое пребывание в нем с максимальной точностью.
10. «

    Да, душа моя тоже пела, И цвела, и знала уют. Быть счастливым — целое дело. Я умею. Мне не дают.

    Да, душа моя тоже пела, И цвела, и знала уют. Быть счастливым — целое дело. Я умею. Мне не дают.
11. «

    У меня всегда есть ощущение, что в русской литературе человек нерефлексирующий, или уж, по крайней мере, знающий, чего он хочет, он подозрителен. Потому что вот русская действительность, она с виду кажется очень аморфной, очень инертной, кажется, что это такое масло, в которое ножу войти очень легко. Но это масло что-то такое делает с ножом, что он или ржавеет, или тупится, или начинает резать по живому. Эта инертность — она обманчива.

    У меня всегда есть ощущение, что в русской литературе человек нерефлексирующий, или уж, по крайней мере, знающий, чего он хочет, он подозрителен. Потому что вот русская действительность, она с виду кажется очень аморфной, очень инертной, кажется, что это такое масло, в которое ножу войти очень легко. Но это масло что-то такое делает с ножом, что он или ржавеет, или тупится, или начинает резать по живому. Эта инертность — она обманчива.
12. «

    В этом-то и парадокс, что война стала главной проблемой, и она рисуется сегодня на всех путях будущего. Это может быть война России против всего мира, это может быть война Запада с исламским миром, это может быть война бывших республик с федеральным центром, и т.д. Но один из главных сюжетов литературы будущего — вот этот. Почему? Потому что многие считают, что напомнить обществу, забывшему о морали, вот эти простейшие нравственные ценности может только большое испытание. И это должна быть война. <...> Это не так. Потому что война не решает проблемы. Война загоняет их вглубь.

    В этом-то и парадокс, что война стала главной проблемой, и она рисуется сегодня на всех путях будущего. Это может быть война России против всего мира, это может быть война Запада с исламским миром, это может быть война бывших республик с федеральным центром, и т.д. Но один из главных сюжетов литературы будущего — вот этот. Почему? Потому что многие считают, что напомнить обществу, забывшему о морали, вот эти простейшие нравственные ценности может только большое испытание. И это должна быть война. <...> Это не так. Потому что война не решает проблемы. Война загоняет их вглубь.
13. «

    Пафос страдания, пафос пользы от тюрьмы — это такой стокгольмский синдром, когда человек становится на сторону своих тюремщиков. Мне кажется, что как раз этот стокгольмский синдром в известном смысле случился у Достоевского, когда, страстно желая защитить империю, видя, что она расшатывается и рушится, он говорил: «А если бы меня в свое время Николай не посадил и если бы не было этой ужасной инсценировки на Семеновском плацу, то страшно подумать, что из меня бы, да и из друзей моих выросло». Ну, это в чистом виде стокгольмский синдром. Я никогда на эту позицию не встану, никогда ее не буду уважать, хотя она может вызывать страдания.

    Пафос страдания, пафос пользы от тюрьмы — это такой стокгольмский синдром, когда человек становится на сторону своих тюремщиков. Мне кажется, что как раз этот стокгольмский синдром в известном смысле случился у Достоевского, когда, страстно желая защитить империю, видя, что она расшатывается и рушится, он говорил: «А если бы меня в свое время Николай не посадил и если бы не было этой ужасной инсценировки на Семеновском плацу, то страшно подумать, что из меня бы, да и из друзей моих выросло». Ну, это в чистом виде стокгольмский синдром. Я никогда на эту позицию не встану, никогда ее не буду уважать, хотя она может вызывать страдания.
14. «

    Главное, что остается от истории — это миф. И ценна она как миф. <...> Реальный брак Ахматовой и Гумилева гораздо менее интересен и в общем гораздо менее сложен, нежели тот великолепный, двумя перьями, лучшими перьями Серебряного века сочиненный миф, который они потом об этом написали. Поэтому нельзя не согласиться… я понимаю, прогрессивная общественность никак мне не позволяет этого согласия, но ничего не поделаешь, вот я бы не хотел, чтобы кто-то знал мою биографию. А миф меня устраивает.

    Главное, что остается от истории — это миф. И ценна она как миф. <...> Реальный брак Ахматовой и Гумилева гораздо менее интересен и в общем гораздо менее сложен, нежели тот великолепный, двумя перьями, лучшими перьями Серебряного века сочиненный миф, который они потом об этом написали. Поэтому нельзя не согласиться… я понимаю, прогрессивная общественность никак мне не позволяет этого согласия, но ничего не поделаешь, вот я бы не хотел, чтобы кто-то знал мою биографию. А миф меня устраивает.
15. «

    Мне когда-то Градский объяснял, что музыка существует для выражения невербализуемого, её язык рассказывает о том, для чего слова не найдены, не придуманы. Но я человек литературный, и я в музыке, как и в живописи, ищу сюжет. Мне очень стыдно.

    Мне когда-то Градский объяснял, что музыка существует для выражения невербализуемого, её язык рассказывает о том, для чего слова не найдены, не придуманы. Но я человек литературный, и я в музыке, как и в живописи, ищу сюжет. Мне очень стыдно.
16. «

    Я бросил пить в свое время, абсолютно, то есть совсем, и до сих пор не начал, именно потому, что ужас похмелья перевешивал всю радость от выпивки. Состояние похмелья — это состояние вины прежде всего, ты чувствуешь себя страшно и непоправимо виноватым. И вот это состояние в «Черном человеке» отражено. Это больная совесть, которая мучается. Черный человек ведь является не просто так, он является как укор совести, как ее укол, как напоминание о том, что ты не равен себе, что ты там наврал, здесь уступил, здесь поступил ниже, чем мог, и так далее. Вот я говорю, это страшный вариант судьбы, это, конечно, похмельный синдром. Но тем больше мужество Есенина, который нашел в себе силы пройти путь падения до конца и зафиксировать для нас его хронику, чтобы мы уже по этому пути не делали ни шагу.

    Я бросил пить в свое время, абсолютно, то есть совсем, и до сих пор не начал, именно потому, что ужас похмелья перевешивал всю радость от выпивки. Состояние похмелья — это состояние вины прежде всего, ты чувствуешь себя страшно и непоправимо виноватым. И вот это состояние в «Черном человеке» отражено. Это больная совесть, которая мучается. Черный человек ведь является не просто так, он является как укор совести, как ее укол, как напоминание о том, что ты не равен себе, что ты там наврал, здесь уступил, здесь поступил ниже, чем мог, и так далее. Вот я говорю, это страшный вариант судьбы, это, конечно, похмельный синдром. Но тем больше мужество Есенина, который нашел в себе силы пройти путь падения до конца и зафиксировать для нас его хронику, чтобы мы уже по этому пути не делали ни шагу.
17. «

    Что такое фанатизм? Хорошо это или плохо? Что такое религиозный фанатизм? За какую идею сражались фашисты? Неужели за гедонизм? И что такое немецкий орднунг? И как он сочетается с распущенностью, отказом от морали и тезисом «если Бога нет, то все дозволено»? Да, я действительно считаю, что фашизм — это эйфория. Это культ радости прежде всего. А орднунг — он же заключается не в морали и не в упорядоченности. Орднунг — это торжество абсолютной силы, триумф воли. Помните — триумф воли — это же не торжество порядка. Это триумф эго. Своего эго. Поэтому я категорически против того, чтобы видеть в фашизме торжество какого-либо порядка. Это торжество над порядком. Что касается фанатизма, то он к фашизму не имеет никакого отношения.

    Что такое фанатизм? Хорошо это или плохо? Что такое религиозный фанатизм? За какую идею сражались фашисты? Неужели за гедонизм? И что такое немецкий орднунг? И как он сочетается с распущенностью, отказом от морали и тезисом «если Бога нет, то все дозволено»? Да, я действительно считаю, что фашизм — это эйфория. Это культ радости прежде всего. А орднунг — он же заключается не в морали и не в упорядоченности. Орднунг — это торжество абсолютной силы, триумф воли. Помните — триумф воли — это же не торжество порядка. Это триумф эго. Своего эго. Поэтому я категорически против того, чтобы видеть в фашизме торжество какого-либо порядка. Это торжество над порядком. Что касается фанатизма, то он к фашизму не имеет никакого отношения.
18. «

    Бунт элит всегда обречен. Их историческая роль всегда иная. Она заключается в том, чтобы проиграв, создать образец нравственного сопротивления.

    Бунт элит всегда обречен. Их историческая роль всегда иная. Она заключается в том, чтобы проиграв, создать образец нравственного сопротивления.
19. «

    Мировая война, как много раз уже было сказано, — это самое радикальное средство остановить развитие. Затормозить его. Иначе человечество давно унеслось бы в такие дали, что пресловутая сингулярность настала бы уже в 40-50-е годы. Нет, случилось это пещерное торможение, в Европе — по одним мотивам, в России — по другим, но это не было частным российским самоубийством.

    Мировая война, как много раз уже было сказано, — это самое радикальное средство остановить развитие. Затормозить его. Иначе человечество давно унеслось бы в такие дали, что пресловутая сингулярность настала бы уже в 40-50-е годы. Нет, случилось это пещерное торможение, в Европе — по одним мотивам, в России — по другим, но это не было частным российским самоубийством.
20. «

    Он обязательно придет, Какой-нибудь другой, Самовлюбленный идиот, Восторженный изгой, Из всех богоугодных дел Пригодный лишь к письму, — И будет дальше, за предел, Тянуть мою тесьму.

    Он обязательно придет, Какой-нибудь другой, Самовлюбленный идиот, Восторженный изгой, Из всех богоугодных дел Пригодный лишь к письму, — И будет дальше, за предел, Тянуть мою тесьму.