49 цитат Джеймса Оливера Кервуда, которые цепляют

Подборка из 49 цитат Джеймса Оливера Кервуда: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Целые годы он работал и мечтал о том, чтобы всю остальную жизнь провести в девственных местах. Его гордостью и страстью было убить, и весь его дом был увешан головами и шкурами животных, которых он погубил. И теперь, с годами, в которые так и не оформились его мечты, что-то вдруг стало сдерживать в нем делание убивать.

   Целые годы он работал и мечтал о том, чтобы всю остальную жизнь провести в девственных местах. Его гордостью и страстью было убить, и весь его дом был увешан головами и шкурами животных, которых он погубил. И теперь, с годами, в которые так и не оформились его мечты, что-то вдруг стало сдерживать в нем делание убивать.

   — Гризли · книга
2. «

   Детская любовь — это самая верная любовь в мире, и человек хранит ее до конца своих дней.

   Детская любовь — это самая верная любовь в мире, и человек хранит ее до конца своих дней.

   — Роджер Мак-Кей · книга
3. «

   Возможно, что человек представляет собой венец творения, но когда дело доходит до почтительности к старшим, то он ведет себя не лучше, а во многих случаях даже и хуже, чем гризли; ибо Тир никогда не позволил бы себе ограбить старого медведя, вступить со стариком в бой или согнать его со своей еды, чего иногда вовсе не замечается среди людей.

   Возможно, что человек представляет собой венец творения, но когда дело доходит до почтительности к старшим, то он ведет себя не лучше, а во многих случаях даже и хуже, чем гризли; ибо Тир никогда не позволил бы себе ограбить старого медведя, вступить со стариком в бой или согнать его со своей еды, чего иногда вовсе не замечается среди людей.

   — Гризли · книга
4. «

   В самом деле, как все на свете просто! Все кажется разрозненным на отдельные части, но в конце концов всегда составляет одно целое.

   В самом деле, как все на свете просто! Все кажется разрозненным на отдельные части, но в конце концов всегда составляет одно целое.

   — Бродяги севера · книга
5. «

   Как и все медведи, он не убивал из одного только удовольствия убить. Из целого стада оленей он выхватывал только одного и доедал его до самого мозга его костей. Пока он не был побежден сам, он являлся единственным властителем, судьей и деспотом по своему собственному выбору. Он был неограниченным владыкой в этих богатых долинах и зеленых лужайках и единственным повелителем над всеми окружавшими его живыми существами.

   Как и все медведи, он не убивал из одного только удовольствия убить. Из целого стада оленей он выхватывал только одного и доедал его до самого мозга его костей. Пока он не был побежден сам, он являлся единственным властителем, судьей и деспотом по своему собственному выбору. Он был неограниченным владыкой в этих богатых долинах и зеленых лужайках и единственным повелителем над всеми окружавшими его живыми существами.

   — Гризли · книга
6. «

   Он все время следил за матерью, и инстинкт уже подготовил его ноги к тому, чтобы тотчас же бежать во всю прыть, как только она подаст ему для этого сигнал.

   Он все время следил за матерью, и инстинкт уже подготовил его ноги к тому, чтобы тотчас же бежать во всю прыть, как только она подаст ему для этого сигнал.

   — Бродяги севера · книга
7. «

   Веру никогда не следует называть глупостью, — мягко сказал отец Джон. — Желтая Птица верила, и это главное. Она ни в чем не сомневалась, она верила, а это, возможно, придает мысли особую силу. Я верую в могущество мысли, дети мои. Я верую, что наступит день, когда она откроет нам даже тайну самой жизни.

   Веру никогда не следует называть глупостью, — мягко сказал отец Джон. — Желтая Птица верила, и это главное. Она ни в чем не сомневалась, она верила, а это, возможно, придает мысли особую силу. Я верую в могущество мысли, дети мои. Я верую, что наступит день, когда она откроет нам даже тайну самой жизни.

   — отец Джон · книга
8. «

   Сколько лет отнял он у всех этих животных, которых убил? Сколько лет жизни загубил в один только день, когда утром на одном и том же склоне горы подстрелил трех медведей, а вечером, в долине — двух карибу? У всех вместе — не меньше ста лет. Сто лет биения сердца за несколько минут захлестнувшей охотника страсти!

   Сколько лет отнял он у всех этих животных, которых убил? Сколько лет жизни загубил в один только день, когда утром на одном и том же склоне горы подстрелил трех медведей, а вечером, в долине — двух карибу? У всех вместе — не меньше ста лет. Сто лет биения сердца за несколько минут захлестнувшей охотника страсти!

   — Бродяги севера · книга
9. «

   Как и все матери, которым дано в удел самим нянчить и любить своих детей, Нузак прежде всего подумала о Ниве. Дотянув до него лапу, она угостила его шлепком, и Нива тотчас же со всех ног пустился искать убежища в ближайшем лесу.

   Как и все матери, которым дано в удел самим нянчить и любить своих детей, Нузак прежде всего подумала о Ниве. Дотянув до него лапу, она угостила его шлепком, и Нива тотчас же со всех ног пустился искать убежища в ближайшем лесу.

   — Бродяги севера · книга
10. «

    Огорчение — одна из самых неприятных и убийственных вещей на земле, ...вроде чёрной оспы или пули, пронзившей сердце.

    Огорчение — одна из самых неприятных и убийственных вещей на земле, ...вроде чёрной оспы или пули, пронзившей сердце.

    — Девушка на скале · книга
11. «

    Он жалобно позвал к себе мать, но та не двинулась. Он стал дергать ее за ухо — его обычная манера ее будить. Но все это ставило его в тупик. Тогда он горько заплакал. Сперва в его плаче звучала какая-то странная нота, а потом он не выдержал, и изо всех сил зарыдал так, как рыдает обыкновенно только человеческий ребенок. Чаллонер услыхал этот плач, и что-то вдруг больно отозвалось в его сердце и смутило его. Да, это был совсем детский плач! Плач ребенка, лишившегося матери.

    Он жалобно позвал к себе мать, но та не двинулась. Он стал дергать ее за ухо — его обычная манера ее будить. Но все это ставило его в тупик. Тогда он горько заплакал. Сперва в его плаче звучала какая-то странная нота, а потом он не выдержал, и изо всех сил зарыдал так, как рыдает обыкновенно только человеческий ребенок. Чаллонер услыхал этот плач, и что-то вдруг больно отозвалось в его сердце и смутило его. Да, это был совсем детский плач! Плач ребенка, лишившегося матери.

    — Бродяги севера · книга
12. «

    Нужда стала его неумолимым господином и он должен был зарабатывать, чтобы жить.

    Нужда стала его неумолимым господином и он должен был зарабатывать, чтобы жить.

    — Охота на волков · книга
13. «

    День выдался солнечный, яркий, один из тех прозрачных и безоблачных дней при злом морозе, когда, по верованию индейцев, великий творец мира лишает солнца всю остальную часть вселенной, чтобы озарить всем блеском солнечного света их суровую землю.

    День выдался солнечный, яркий, один из тех прозрачных и безоблачных дней при злом морозе, когда, по верованию индейцев, великий творец мира лишает солнца всю остальную часть вселенной, чтобы озарить всем блеском солнечного света их суровую землю.

    — Охота на волков · книга
14. «

    Ваби описывал ему молодую девушку. Вечно он вплетал свою сестру в разговор, связывал ее со всеми проектами, которые они строили, и мало-помалу, сам этого не сознавая, Родерик воспылал мечтательной любовью к той, которую он не видел никогда в жизни.

    Ваби описывал ему молодую девушку. Вечно он вплетал свою сестру в разговор, связывал ее со всеми проектами, которые они строили, и мало-помалу, сам этого не сознавая, Родерик воспылал мечтательной любовью к той, которую он не видел никогда в жизни.

    — Охота на волков · книга
15. «

    Пипунаскус был «маменькиным сынком», то есть представлял собою одного из тех медвежат, которые следуют за матерью и во второй сезон, вместо того, чтобы приучаться добывать себе пищу самим. Он был сосунком целых пять месяцев; его мамаша сама старалась вложить ему в рот лучшенький кусочек; он был жирный, толстый и блестящий. Одним словом, это был настоящий баловень.

    Пипунаскус был «маменькиным сынком», то есть представлял собою одного из тех медвежат, которые следуют за матерью и во второй сезон, вместо того, чтобы приучаться добывать себе пищу самим. Он был сосунком целых пять месяцев; его мамаша сама старалась вложить ему в рот лучшенький кусочек; он был жирный, толстый и блестящий. Одним словом, это был настоящий баловень.

    — Гризли · книга
16. «

    Сколько же лет жизни он, Лангдон, погубил за эти дни сплошных убийств, в которые смел считать себя удачливым охотником? Сколько лет жизни он отнял у всех этих зверей, которых успел уже погубить на своем веку? Сколько лет жизни в общей сложности он обратил в ничто в один только день, когда утром убил трех медведей на одном и том же скате горы, а вечером двух карибу в долине? Целых сто лет.

    Сколько же лет жизни он, Лангдон, погубил за эти дни сплошных убийств, в которые смел считать себя удачливым охотником? Сколько лет жизни он отнял у всех этих зверей, которых успел уже погубить на своем веку? Сколько лет жизни в общей сложности он обратил в ничто в один только день, когда утром убил трех медведей на одном и том же скате горы, а вечером двух карибу в долине? Целых сто лет.

    — Лангдон · книга
17. «

    Любовь к сильным ощущениям живет в сердцах юношей, полных жизненных сил.

    Любовь к сильным ощущениям живет в сердцах юношей, полных жизненных сил.

    — Охота на волков · книга
18. «

    Мики даже и не воображал до сих пор, как все на свете обстоит совсем иначе, чем он это себе до сих пор представлял.

    Мики даже и не воображал до сих пор, как все на свете обстоит совсем иначе, чем он это себе до сих пор представлял.

    — Бродяги севера · книга
19. «

    Он любил Мускву и знал, что оставлял в этой долине гораздо большего друга, чем им мог бы быть для него человек.

    Он любил Мускву и знал, что оставлял в этой долине гораздо большего друга, чем им мог бы быть для него человек.

    — Гризли · книга
20. «

    Порой на смену горю и тоске приходит странное успокоение, знакомое только тем, в чьей душе пожар страстей гаснет, не находя более пищи.

    Порой на смену горю и тоске приходит странное успокоение, знакомое только тем, в чьей душе пожар страстей гаснет, не находя более пищи.

    — В дебрях Севера · книга