225 фраз Эмиля Мишеля Чорана (Сьоран) для статуса

Эмиль Мишель Чоран (Сьоран) — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 225 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Меланхолия от того, что тебя поняли, — ничего тяжелее для писателя нет.

   Меланхолия от того, что тебя поняли, — ничего тяжелее для писателя нет.

   — Записные книжки · книга
2. «

   Любая смелость — следствие неуравновешенности. Звери — а они, по определению, сама норма — всегда трусы, за исключением случаев, когда знают, что они сильней, а это трусость вдвойне.

   Любая смелость — следствие неуравновешенности. Звери — а они, по определению, сама норма — всегда трусы, за исключением случаев, когда знают, что они сильней, а это трусость вдвойне.

   — Попытки забыться · книга
3. «

   Кажется, Сьейес сказал, что нужно напиться или сойти с ума, чтобы думать, будто можно выразить на человеческом языке хоть одну мысль.

   Кажется, Сьейес сказал, что нужно напиться или сойти с ума, чтобы думать, будто можно выразить на человеческом языке хоть одну мысль.

   — После конца истории · книга
4. «

   Когда для нас перестают существовать другие, мы перестаём существовать сами для себя.

   Когда для нас перестают существовать другие, мы перестаём существовать сами для себя.

   — Записные книжки · книга
5. «

   Все эти дети, которых я не захотел иметь, — если бы только они знали, каким счастьем мне обязаны!

   Все эти дети, которых я не захотел иметь, — если бы только они знали, каким счастьем мне обязаны!

   — Признания и проклятия · книга
6. «

   Пресекать следует не жажду жизни, а именно стремление оставить «потомство». Родители, производители-это либо злоумышленники, либо сумасшедшие. Чтобы последней козявке было дозволено давать жизнь, «производить на свет» — это ли не верх безнравственности? Можно ли без страха и отвращения подумать об этом чуде, делающем кого ни попадя мелкотравчатым демиургом? То, что должно было стать таким же исключительным даром, как гениальность, разбазарено без разбора — дурная щедрость, навечно опозорившая природу.

   Пресекать следует не жажду жизни, а именно стремление оставить «потомство». Родители, производители-это либо злоумышленники, либо сумасшедшие. Чтобы последней козявке было дозволено давать жизнь, «производить на свет» — это ли не верх безнравственности? Можно ли без страха и отвращения подумать об этом чуде, делающем кого ни попадя мелкотравчатым демиургом? То, что должно было стать таким же исключительным даром, как гениальность, разбазарено без разбора — дурная щедрость, навечно опозорившая природу.

   — После конца истории · книга
7. «

   Человек скоро исчезнет, до недавнего времени я был в этом твердо убежден. Теперь я изменил свое мнение: он должен исчезнуть.

   Человек скоро исчезнет, до недавнего времени я был в этом твердо убежден. Теперь я изменил свое мнение: он должен исчезнуть.

   — Признания и проклятия · книга
8. «

   Женщина была значима лишь до тех пор, пока притворялась стыдливой и сдержанной. Какую оплошность она допускает, когда перестает играть эту роль! Грош ей цена теперь, когда она уподобилась нам. Вот так исчезает одна из последних иллюзий, делавших сносным наше существование.

   Женщина была значима лишь до тех пор, пока притворялась стыдливой и сдержанной. Какую оплошность она допускает, когда перестает играть эту роль! Грош ей цена теперь, когда она уподобилась нам. Вот так исчезает одна из последних иллюзий, делавших сносным наше существование.

   — Признания и проклятия · книга
9. «

   Отчаяние я заглушаю яростью, ярость — отчаянием. Гомеопатия?

   Отчаяние я заглушаю яростью, ярость — отчаянием. Гомеопатия?

   — Записные книжки · книга
10. «

    Глоток кофе и сигаретная затяжка — вот мои настоящие родители. Теперь я не курю, не пью кофе и чувствую себя сиротой. Я отказался от всего, что имел: от яда, того яда, который давал мне силу работать.

    Глоток кофе и сигаретная затяжка — вот мои настоящие родители. Теперь я не курю, не пью кофе и чувствую себя сиротой. Я отказался от всего, что имел: от яда, того яда, который давал мне силу работать.
11. «

    Чудесно то, что каждый день приносит нам новый повод умереть.

    Чудесно то, что каждый день приносит нам новый повод умереть.

    — Признания и проклятия · книга
12. «

    Кандинский утверждает, что желтый — это цвет жизни. Теперь понятно, почему этот цвет так неприятен для глаз.

    Кандинский утверждает, что желтый — это цвет жизни. Теперь понятно, почему этот цвет так неприятен для глаз.

    — Признания и проклятия · книга
13. «

    Легкомыслие дается нелегко. Это привилегия и особое искусство; это поиски поверхностного теми, кто, поняв, что нельзя быть уверенным ни в чем, возненавидел всякую уверенность.

    Легкомыслие дается нелегко. Это привилегия и особое искусство; это поиски поверхностного теми, кто, поняв, что нельзя быть уверенным ни в чем, возненавидел всякую уверенность.

    — Искушение существованием · книга
14. «

    Можно вообразить и предвидеть все, кроме глубины своего падения.

    Можно вообразить и предвидеть все, кроме глубины своего падения.

    — Признания и проклятия · книга
15. «

    Это мои речевые изъяны, заикания, манера давиться словами, моё искусство бубнить и особенно мучительный привкус акцента заставили меня столько корпеть над французским стилем и чего-то добиваться в языке, который я ежедневно кромсаю каждым своим словом.

    Это мои речевые изъяны, заикания, манера давиться словами, моё искусство бубнить и особенно мучительный привкус акцента заставили меня столько корпеть над французским стилем и чего-то добиваться в языке, который я ежедневно кромсаю каждым своим словом.

    — Записные книжки · книга
16. «

    Судя по всему, мой отец умер в полном отчаянии. Года за два до смерти он рассказал одному актеру, с которым разговорился на ступеньках церкви в Сибиу, что не раз спрашивал себя, остался ли для него, после всех несправедливо обрушившихся на его голову испытаний, хоть какой-то смысл в слове «Бог». Когда тебе за семьдесят и пятьдесят из них ты отдал церкви, всерьез усомниться в Боге, которому ты столько служил! Думаю, это было для него настоящим пробуждением от многолетнего сна.

    Судя по всему, мой отец умер в полном отчаянии. Года за два до смерти он рассказал одному актеру, с которым разговорился на ступеньках церкви в Сибиу, что не раз спрашивал себя, остался ли для него, после всех несправедливо обрушившихся на его голову испытаний, хоть какой-то смысл в слове «Бог». Когда тебе за семьдесят и пятьдесят из них ты отдал церкви, всерьез усомниться в Боге, которому ты столько служил! Думаю, это было для него настоящим пробуждением от многолетнего сна.

    — Молитва неверующего · книга
17. «

    Вспоминаю девицу, которую я, только попав тогда в Париж, подцепил на бульваре Сен-Мишель. По ее словам, она жила до того одиноко, что воспринимала свой будильник как что-то одушевленное, как живое существо: поцокивает, сообщает время, даже по-своему двигается. Сиротство человека в больших городах. Насколько помню, она даже сказала, будто иногда его ласково поглаживает, этот будильник. И добавила: «Кроме него, у меня больше никого нет».

    Вспоминаю девицу, которую я, только попав тогда в Париж, подцепил на бульваре Сен-Мишель. По ее словам, она жила до того одиноко, что воспринимала свой будильник как что-то одушевленное, как живое существо: поцокивает, сообщает время, даже по-своему двигается. Сиротство человека в больших городах. Насколько помню, она даже сказала, будто иногда его ласково поглаживает, этот будильник. И добавила: «Кроме него, у меня больше никого нет».

    — Молитва неверующего · книга
18. «

    Я всегда жил проездом, наслаждаясь привычками неимущего; ни одна вещь вокруг не была моей собственной, любая собственность мне претит. При словах «моя жена» меня душит отвращение. Я — по метафизическим соображениям — холостяк.

    Я всегда жил проездом, наслаждаясь привычками неимущего; ни одна вещь вокруг не была моей собственной, любая собственность мне претит. При словах «моя жена» меня душит отвращение. Я — по метафизическим соображениям — холостяк.

    — Записные книжки · книга
19. «

    Такова была его участь — реализовывать себя лишь наполовину. Все в нем было обрывочным: и его образ жизни, и его образ мыслей. Человек, состоящий из обрывков, сам становится обрывком.

    Такова была его участь — реализовывать себя лишь наполовину. Все в нем было обрывочным: и его образ жизни, и его образ мыслей. Человек, состоящий из обрывков, сам становится обрывком.

    — Признания и проклятия · книга
20. «

    Все мои внутренние метания — из-за того, что невозможно больше, чем я, любить жизнь и в то же самое время почти непрерывно чувствовать себя в ней чужим, изгнанным, позабытым. Я похож на обжору, теряющего аппетит, стоит ему вспомнить о неутолимом голоде.

    Все мои внутренние метания — из-за того, что невозможно больше, чем я, любить жизнь и в то же самое время почти непрерывно чувствовать себя в ней чужим, изгнанным, позабытым. Я похож на обжору, теряющего аппетит, стоит ему вспомнить о неутолимом голоде.

    — Записные книжки · книга