154 коротких цитаты Генри Лайона Олди

Ниже 154 цитаты Генри Лайона Олди — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Люби кого хочешь... Но не спеши любить. Мир, в котором мы живем, плохо относится к торопыгам.

   Люби кого хочешь... Но не спеши любить. Мир, в котором мы живем, плохо относится к торопыгам.

   — Рама-с-Топором · книга
2. «

   — А почему Неудачник? — Потому. Жизнь такая. В юности случайно убил сводного брата. Позже ненароком тестя прикончил. Был оклеветан женой друга, много страдал!... казнил и друга, и жену… — Бедняга.

   — А почему Неудачник? — Потому. Жизнь такая. В юности случайно убил сводного брата. Позже ненароком тестя прикончил. Был оклеветан женой друга, много страдал!... казнил и друга, и жену… — Бедняга.

   — Одиссей · книга
3. «

   Для чего стоять на крыше? Для того, чтоб быть всех выше – И точить, точить слезу По оставшимся внизу.

   Для чего стоять на крыше? Для того, чтоб быть всех выше – И точить, точить слезу По оставшимся внизу.

   — Томас Биннори · книга
4. «

   Кто способен вовремя остановить свой собственный удар, тот наверняка сумеет в нужный момент ударить с полной силой, сокрушающей горы.

   Кто способен вовремя остановить свой собственный удар, тот наверняка сумеет в нужный момент ударить с полной силой, сокрушающей горы.

   — Мессия очищает диск · книга
5. «

   Событие, что еще вчера приводило тебя в отчаяние, низвергая душу во мрак Аида, при свете дня вызывает лишь кривую улыбку. Событие осталось неизменным, как вид с обрыва. Изменился твой взгляд на него. Лучи солнца изгнали ночных призраков, и мир засиял новыми красками. Впрочем, стоит облаку закрыть лик светила...

   Событие, что еще вчера приводило тебя в отчаяние, низвергая душу во мрак Аида, при свете дня вызывает лишь кривую улыбку. Событие осталось неизменным, как вид с обрыва. Изменился твой взгляд на него. Лучи солнца изгнали ночных призраков, и мир засиял новыми красками. Впрочем, стоит облаку закрыть лик светила...

   — Мой дедушка - истребитель · книга
6. «

   Смиритесь, забудьте мужчину с прогнившим сердцем!

   Смиритесь, забудьте мужчину с прогнившим сердцем!

   — О-Енэ · книга
7. «

   Маркиз считал себя человеком с опытом. Сегодня его опыт расширили до границ, за которыми начинались выжженные пустоши.

   Маркиз считал себя человеком с опытом. Сегодня его опыт расширили до границ, за которыми начинались выжженные пустоши.

   — Дикари Ойкумены. Вожак · книга
8. «

   Садись, садись, в ногах правды нет. Ничего в ногах нет – ни правды, ни кривды, да и держат они тебя неважно.

   Садись, садись, в ногах правды нет. Ничего в ногах нет – ни правды, ни кривды, да и держат они тебя неважно.

   — Живущий в последний раз · книга
9. «

   Перестань различать работу и отдых, операцию и беседу с другом. Сделайся трудоголиком, вечной бригадой, всегда начеку, всегда готовой действовать – и перед тобой откроется путь в дурдом, устланный ковровой дорожкой.

   Перестань различать работу и отдых, операцию и беседу с другом. Сделайся трудоголиком, вечной бригадой, всегда начеку, всегда готовой действовать – и перед тобой откроется путь в дурдом, устланный ковровой дорожкой.

   — Тераучи Оэ · книга
10. «

    На бульваре Джудж-ан-Маджудж хватало скороспелых циников, случайных мизантропов и взрослых, опытных, славно поживших на белом свете людей от пятнадцати до двадцати пяти лет.

    На бульваре Джудж-ан-Маджудж хватало скороспелых циников, случайных мизантропов и взрослых, опытных, славно поживших на белом свете людей от пятнадцати до двадцати пяти лет.

    — Захребетник · книга
11. «

    Впервые я подумал не о героях мифов – несокрушимых и отважных – а о сотнях несчастных врагов, попадающихся им под руку. И о том, что любой герой – безумен.

    Впервые я подумал не о героях мифов – несокрушимых и отважных – а о сотнях несчастных врагов, попадающихся им под руку. И о том, что любой герой – безумен.

    — Сарт · книга
12. «

    – Знаешь, Химера, – сказал Бритва, уходя. – Можно жить и впятером. – Можно и одному, – ответила я. – Можно. Вот без одного – труднее...

    – Знаешь, Химера, – сказал Бритва, уходя. – Можно жить и впятером. – Можно и одному, – ответила я. – Можно. Вот без одного – труднее...

    — Регина Ван Фрассен · книга
13. «

    Откуда-то, должно быть, из глубин подземелий, ему послышался тихий смешок. В звуке не было жизни – шелест, шорох, трепетанье воздуха. Так могла бы смеяться вечность, в которой не осталось места человеку, если он не жертва и не скользкая тварь.

    Откуда-то, должно быть, из глубин подземелий, ему послышался тихий смешок. В звуке не было жизни – шелест, шорох, трепетанье воздуха. Так могла бы смеяться вечность, в которой не осталось места человеку, если он не жертва и не скользкая тварь.

    — Циклоп. Книга 2. Король камней · книга
14. «

    — Над башней пляшут языки огня. Пора расстаться с праздничным нарядом. — Пожалуйста, не забывай меня: Мы в день последней битвы встанем рядом.

    — Над башней пляшут языки огня. Пора расстаться с праздничным нарядом. — Пожалуйста, не забывай меня: Мы в день последней битвы встанем рядом.

    — Э. Р. Транк · книга
15. «

    В луче света пляшут пылинки. Танец их прост и незатейлив. Они кружатся, взмывают, чтобы опуститься, сталкиваются, чтобы спустя миг разлететься в разные стороны. Прах к праху, свет к свету. За их танцем можно наблюдать вечно. Но вечность – фигура речи, не более. Во тьме космоса пляшут солнца. Танец их сложен и грандиозен. Они летят, вспыхивают, чтобы погаснуть, сжимаются, чтобы взорваться и прожечь насквозь шелковую подкладку мироздания. Мрак к мраку, свет к свету. Звезды-слоны, звезды-кони, звезды-олени – части вселенской карусели. Но карусель – фигура речи, не более. В органической каше, густо замешанной на страхе и страсти, булькают люди. Их бульканье похоже на кваканье жаб в пруду. Они кипят, развариваются, преют, сдабриваются маслом, ложатся бок-о-бок; ах, эти мелкие людишки заварят кашу, уж будьте уверены… Крупинка к крупинке, судьба к судьбе. Где-то там, в общей кастрюле, на дне – я. Я – тоже фигура речи. Не более.

    В луче света пляшут пылинки. Танец их прост и незатейлив. Они кружатся, взмывают, чтобы опуститься, сталкиваются, чтобы спустя миг разлететься в разные стороны. Прах к праху, свет к свету. За их танцем можно наблюдать вечно. Но вечность – фигура речи, не более. Во тьме космоса пляшут солнца. Танец их сложен и грандиозен. Они летят, вспыхивают, чтобы погаснуть, сжимаются, чтобы взорваться и прожечь насквозь шелковую подкладку мироздания. Мрак к мраку, свет к свету. Звезды-слоны, звезды-кони, звезды-олени – части вселенской карусели. Но карусель – фигура речи, не более. В органической каше, густо замешанной на страхе и страсти, булькают люди. Их бульканье похоже на кваканье жаб в пруду. Они кипят, развариваются, преют, сдабриваются маслом, ложатся бок-о-бок; ах, эти мелкие людишки заварят кашу, уж будьте уверены… Крупинка к крупинке, судьба к судьбе. Где-то там, в общей кастрюле, на дне – я. Я – тоже фигура речи. Не более.

    — Кукольных дел мастер · книга
16. «

    О повседневности не рассказывают по вечерам.

    О повседневности не рассказывают по вечерам.

    — Сеть для Миродержцев · книга
17. «

    Пройдись за мною по тротуару, Упрись мне в спину тяжелым взглядом, Мне нужно знать, что ты где-то рядом, С петлей и мылом, ножом и ядом, С недобрым словом – моей наградой За те грехи, что считал товаром…

    Пройдись за мною по тротуару, Упрись мне в спину тяжелым взглядом, Мне нужно знать, что ты где-то рядом, С петлей и мылом, ножом и ядом, С недобрым словом – моей наградой За те грехи, что считал товаром…

    — Томас Биннори · книга
18. «

    Человеку, лишенному чувства ритма, не объяснишь, почему одна танцовщица кордебалета разрушает всю сценическую композицию. Сколько ни тычь в девушку пальцем, отстукивая четверти и восьмушки на подлокотнике кресла – впустую. Пожмет плечами, и пошлет тебя к чертовой матери, чтоб не мешал любоваться. Человеку, лишенному музыкального слуха, не объяснишь, почему тебя корежит, когда вторая скрипка берет чистое фа вместо фа-диез. Ну, диез. Жалкие полтона. И кроме второй скрипки, в оркестре полно других инструментов – хороших, правильных. И музыка приятная. Тирьям-пам-пам. Иди отсюда, зануда. Человеку, лишенному чувства юмора, не объяснишь, в чем соль анекдота. Хоть по десятому разу изложи, акцентируя каждый нюанс – соль окончательно растворится в воде отчуждения, и раствор потеряет даже намек на вкус. Так же и он не сумеет доказать тебе, что пустить ветры в гостиной, полной народу – это верх комизма. «А нам нравится!» – и кончен разговор. Господи, за что караешь?! – раздавая достоинства, рождающие ворох проблем… Нравится, да? Очень нравится?!

    Человеку, лишенному чувства ритма, не объяснишь, почему одна танцовщица кордебалета разрушает всю сценическую композицию. Сколько ни тычь в девушку пальцем, отстукивая четверти и восьмушки на подлокотнике кресла – впустую. Пожмет плечами, и пошлет тебя к чертовой матери, чтоб не мешал любоваться. Человеку, лишенному музыкального слуха, не объяснишь, почему тебя корежит, когда вторая скрипка берет чистое фа вместо фа-диез. Ну, диез. Жалкие полтона. И кроме второй скрипки, в оркестре полно других инструментов – хороших, правильных. И музыка приятная. Тирьям-пам-пам. Иди отсюда, зануда. Человеку, лишенному чувства юмора, не объяснишь, в чем соль анекдота. Хоть по десятому разу изложи, акцентируя каждый нюанс – соль окончательно растворится в воде отчуждения, и раствор потеряет даже намек на вкус. Так же и он не сумеет доказать тебе, что пустить ветры в гостиной, полной народу – это верх комизма. «А нам нравится!» – и кончен разговор. Господи, за что караешь?! – раздавая достоинства, рождающие ворох проблем… Нравится, да? Очень нравится?!

    — Кукольных дел мастер · книга
19. «

    Если поет и пляшет, то искушает, если же надушится и приукрасится — убьет наповал!

    Если поет и пляшет, то искушает, если же надушится и приукрасится — убьет наповал!

    — Я возьму сам · книга
20. «

    С возрастом начинаешь ценить традиции, в какой бы форме они ни проявлялись.

    С возрастом начинаешь ценить традиции, в какой бы форме они ни проявлялись.

    — Приют героев · книга