20 фраз Ирвина Ялом, Мэрилина Ялома для статуса

Ниже 20 цитат Ирвина Ялом, Мэрилина Ялома — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Не существует универсального, единого рецепта, который подходил бы каждому; каждый должен найти то, что имеет значение лично для него. К счастью, по пути встречаются подсказки и указатели. Я черпала стимулы для самосовершенствования из многих источников, писаных и неписаных: это английские и американские поэты, Библия, Пруст, Максин Хонг Кингстон, стайка перепелов и распускающийся бутон розы. Я ношу в себе память о родителях, учителях и коллегах, которые были образцом великодушия и любви. Я бережно храню в своём сердце строку из 22-го псалма: «Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей». Всеми силами я стараюсь следовать этому завету и надеюсь передать его следующему поколению. Теперь, когда моё земное время подходит к концу, я мечтаю прожить оставшиеся дни в соответствии с этими принципами.

   Не существует универсального, единого рецепта, который подходил бы каждому; каждый должен найти то, что имеет значение лично для него. К счастью, по пути встречаются подсказки и указатели. Я черпала стимулы для самосовершенствования из многих источников, писаных и неписаных: это английские и американские поэты, Библия, Пруст, Максин Хонг Кингстон, стайка перепелов и распускающийся бутон розы. Я ношу в себе память о родителях, учителях и коллегах, которые были образцом великодушия и любви. Я бережно храню в своём сердце строку из 22-го псалма: «Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей». Всеми силами я стараюсь следовать этому завету и надеюсь передать его следующему поколению. Теперь, когда моё земное время подходит к концу, я мечтаю прожить оставшиеся дни в соответствии с этими принципами.

   — Мэрилин Ялом · книга
2. «

   … химиотерапия может продлить вашу жизнь, если только не убьёт вас раньше.

   … химиотерапия может продлить вашу жизнь, если только не убьёт вас раньше.

   — Мэрилин Ялом · книга
3. «

   Какая же всё-таки мощная штука – отрицание. Снова и снова я забываю, сколько мне лет, что все мои одноклассники и друзья мертвы, что я следующий в очереди. Я упорно продолжаю отождествлять себя с мальчишеским «я», пока некое печальное события не возвращает меня обратно к реальности.

   Какая же всё-таки мощная штука – отрицание. Снова и снова я забываю, сколько мне лет, что все мои одноклассники и друзья мертвы, что я следующий в очереди. Я упорно продолжаю отождествлять себя с мальчишеским «я», пока некое печальное события не возвращает меня обратно к реальности.

   — Ирвин Ялом · книга
4. «

   Даже если я не боюсь самой смерти, я чувствую глубокую печаль от скорой разлуки с моими близкими. Несмотря на все философские трактаты и на все усилия врачей, от того простого факта, что мы должны расстаться, нет лекарства.

   Даже если я не боюсь самой смерти, я чувствую глубокую печаль от скорой разлуки с моими близкими. Несмотря на все философские трактаты и на все усилия врачей, от того простого факта, что мы должны расстаться, нет лекарства.

   — Мэрилин Ялом · книга
5. «

   Вдыхая аромат лаванды с полей Прованса, Мы будем помнить о ней. Листая умную и увлекательную книгу, Мы будем помнить о ней. Рассуждая о Боге в его женском обличье, Мы будем помнить о ней. Садясь за стол и рассказывая, что у нас на душе, Мы будем помнить о ней. Слыша звон колоколов Сен-Сюльпис, Мы будем помнить о ней. Любуясь абрикосами в цвету, Мы будем помнить о ней. Смотря, как день сменяет вечер, Мы будем помнить о ней. Вставая из-за стола, Мы будем помнить о ней. Поднимая бокал шампанского, Мы будем помнить о ней. Ощущая смущение, печаль, восторг и радость, Мы будем помнить о ней. Пока мы живы, она будет с нами. Она часть нас. Мы будем помнить о ней.

   Вдыхая аромат лаванды с полей Прованса, Мы будем помнить о ней. Листая умную и увлекательную книгу, Мы будем помнить о ней. Рассуждая о Боге в его женском обличье, Мы будем помнить о ней. Садясь за стол и рассказывая, что у нас на душе, Мы будем помнить о ней. Слыша звон колоколов Сен-Сюльпис, Мы будем помнить о ней. Любуясь абрикосами в цвету, Мы будем помнить о ней. Смотря, как день сменяет вечер, Мы будем помнить о ней. Вставая из-за стола, Мы будем помнить о ней. Поднимая бокал шампанского, Мы будем помнить о ней. Ощущая смущение, печаль, восторг и радость, Мы будем помнить о ней. Пока мы живы, она будет с нами. Она часть нас. Мы будем помнить о ней.

   — Вопрос смерти и жизни · книга
6. «

   Детская память редко фокусируется исключительно на ужасах и лишениях. Дети помнят, что они ели – или чего не ели. Они помнят муки голода. Они помнят доброту незнакомцев, которые давали им приют, и редкие игрушки, подаренные на день рождения или на Рождество. Они помнят, как играли с другими детьми, некоторые из которых навсегда исчезли из их жизни из-за переезда или смерти. Они помнят вой сирен, взрывы и яркие вспышки, освещавшие ночное небо. Детские глаза подмечают мельчайшие детали войны; воспоминания о них помогают остальным увидеть её жестокие реалии.

   Детская память редко фокусируется исключительно на ужасах и лишениях. Дети помнят, что они ели – или чего не ели. Они помнят муки голода. Они помнят доброту незнакомцев, которые давали им приют, и редкие игрушки, подаренные на день рождения или на Рождество. Они помнят, как играли с другими детьми, некоторые из которых навсегда исчезли из их жизни из-за переезда или смерти. Они помнят вой сирен, взрывы и яркие вспышки, освещавшие ночное небо. Детские глаза подмечают мельчайшие детали войны; воспоминания о них помогают остальным увидеть её жестокие реалии.

   — Мэрилин Ялом · книга
7. «

   Больше всего меня тронули ваши добрые поступки между встречами: вы одолжили мне тридцать долларов на такси до аэропорта, потому что у меня не было американских денег, в конце одной из встреч разрешили обнять вас, отказались принять оплату за наш последний сеанс, а теперь прислали трогательное письмо с извинениями. Вы относились ко мне не столько как терапевт к пациенту, а скорее как человек к человеку. Это оказало огромное влияние на меня (и на моих собственных клиентов). Отрадно осознавать, что, даже когда мы ошибаемся (ибо все мы люди), мы можем исправить ситуацию благодаря присущей нам искренности и доброте.

   Больше всего меня тронули ваши добрые поступки между встречами: вы одолжили мне тридцать долларов на такси до аэропорта, потому что у меня не было американских денег, в конце одной из встреч разрешили обнять вас, отказались принять оплату за наш последний сеанс, а теперь прислали трогательное письмо с извинениями. Вы относились ко мне не столько как терапевт к пациенту, а скорее как человек к человеку. Это оказало огромное влияние на меня (и на моих собственных клиентов). Отрадно осознавать, что, даже когда мы ошибаемся (ибо все мы люди), мы можем исправить ситуацию благодаря присущей нам искренности и доброте.

   — Эмили · книга
8. «

   От её [Элли] мужества у меня захватывает дух. Меня не было с ней, когда она умерла: я был в трёхмесячном творческом отпуске на Гавайях и писал книгу. Мне кажется, я упустил исключительную возможность глубже проникнуть в мир женщины большой души. Теперь, будучи сам охвачен горем и скорбью, я чувствую себя ближе к собственной смерти и нахожу многие замечания Элли весьма актуальными. О, как бы я хотел оживить в памяти её лицо!

   От её [Элли] мужества у меня захватывает дух. Меня не было с ней, когда она умерла: я был в трёхмесячном творческом отпуске на Гавайях и писал книгу. Мне кажется, я упустил исключительную возможность глубже проникнуть в мир женщины большой души. Теперь, будучи сам охвачен горем и скорбью, я чувствую себя ближе к собственной смерти и нахожу многие замечания Элли весьма актуальными. О, как бы я хотел оживить в памяти её лицо!

   — Ирвин Ялом · книга
9. «

   Когда тебя не стало, я погрузился в пучину беспросветной печали и скорби – да и как могло быть иначе, если я любил тебя с тех самых пор, как мы были подростками? Даже сейчас, когда я думаю о том, как мне повезло прожить свою жизнь с тобой, я сам себе не верю. Как это произошло? Как получилось, что самая умная, красивая и популярная девушка в нашей школе решила связать свою судьбу со мной? <…> И всё же ты всегда говорила мне, что любишь меня и видишь во мне огромный потенциал. Я никогда, никогда не смогу отблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделала. Слёзы текут по моим щекам, когда я печатаю эти строки.

   Когда тебя не стало, я погрузился в пучину беспросветной печали и скорби – да и как могло быть иначе, если я любил тебя с тех самых пор, как мы были подростками? Даже сейчас, когда я думаю о том, как мне повезло прожить свою жизнь с тобой, я сам себе не верю. Как это произошло? Как получилось, что самая умная, красивая и популярная девушка в нашей школе решила связать свою судьбу со мной? <…> И всё же ты всегда говорила мне, что любишь меня и видишь во мне огромный потенциал. Я никогда, никогда не смогу отблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделала. Слёзы текут по моим щекам, когда я печатаю эти строки.

   — Ирвин Ялом · книга
10. «

    Помнишь, однажды я сказал, что мечтаю быть похороненным с тобой в одном гробу? Ты возразила, что за годы работы над книгой об американских кладбищах ни разу не слышала о гробе на двоих. Для меня это не имело значения: я сказал, что хочу лежать с тобой в одном гробу – мои кости рядом с твоими костями, мой череп рядом с твоим черепом. Эта мысль успокаивала меня. Да, да, конечно, разум подсказывает, что нас с тобой там не будет: то, что остаётся, – лишь мёртвая, бездушная, разлагающаяся плоть и кости. И всё же идея, а вовсе не реальность, дарует утешение. Я, ярый материалист, заглушаю голос разума и беззастенчиво лелею совершенно фантастическую мысль, что общий гроб может спасти нас от вечной разлуки.

    Помнишь, однажды я сказал, что мечтаю быть похороненным с тобой в одном гробу? Ты возразила, что за годы работы над книгой об американских кладбищах ни разу не слышала о гробе на двоих. Для меня это не имело значения: я сказал, что хочу лежать с тобой в одном гробу – мои кости рядом с твоими костями, мой череп рядом с твоим черепом. Эта мысль успокаивала меня. Да, да, конечно, разум подсказывает, что нас с тобой там не будет: то, что остаётся, – лишь мёртвая, бездушная, разлагающаяся плоть и кости. И всё же идея, а вовсе не реальность, дарует утешение. Я, ярый материалист, заглушаю голос разума и беззастенчиво лелею совершенно фантастическую мысль, что общий гроб может спасти нас от вечной разлуки.

    — Ирвин Ялом · книга
11. «

    Я черпаю утешение в письмах читателей, которые пишут мне по электронной почте и рассказывают, как сильно мои книги повлияли на их жизнь. И всё же в глубине души я сознаю, что всё – всякая память, всякое влияние – преходяще. Через поколение, в лучшем случае через два никто не станет читать мои книги. И уж конечно, ни у кого не останется воспоминаний обо мне как о материальном существе. Не понимать этого, не признавать мимолётность бытия – значит жить в иллюзиях.

    Я черпаю утешение в письмах читателей, которые пишут мне по электронной почте и рассказывают, как сильно мои книги повлияли на их жизнь. И всё же в глубине души я сознаю, что всё – всякая память, всякое влияние – преходяще. Через поколение, в лучшем случае через два никто не станет читать мои книги. И уж конечно, ни у кого не останется воспоминаний обо мне как о материальном существе. Не понимать этого, не признавать мимолётность бытия – значит жить в иллюзиях.

    — Ирвин Ялом · книга
12. «

    Итак, ситуация такова: Мэрилин, моя дорогая жена, самый важный для меня человек с тех пор, как мне исполнилось 15, страдает от тяжёлой болезни, а моя собственная жизнь висит на волоске. И всё же, как ни странно, я спокоен, почти безмятежен. Почему я не боюсь? Снова и снова задаю себе этот странный вопрос. Большую часть жизни я был физически здоров, но в глубине души всегда мучился страхом смерти. Не сомневаюсь: всё, что я писал о страхе смерти, все мои попытки принести облегчение пациентам, столкнувшимся со смертью, питал мой собственный личный страх. Но куда делся этот ужас сейчас? Из какого источника проистекает моё спокойствие, когда смерть становится всё ближе? Идут дни, и наши испытания постепенно отходят на второй план. По утрам мы с Мэрилин сидим рядом с друг другом в нашем дворике. Любуясь деревьями, мы держимся за руки и вспоминаем совместную жизнь. Мы вспоминаем наши многочисленные путешествия: два года на Гавайях (в то время я служил в армии и мы жили на великолепном пляже Кайлуа), годичный отпуск в Лондоне, ещё шесть месяцев в Оксфорде, несколько месяцев в Париже, длительные поездки на Сейшельские острова и Бали, во Францию, Австрию и Италию. Насладившись этими восхитительными воспоминаниями, Мэрилин сжимает мою руку и говорит: «Ирв, я бы ничего не хотела изменить». Я тоже.

    Итак, ситуация такова: Мэрилин, моя дорогая жена, самый важный для меня человек с тех пор, как мне исполнилось 15, страдает от тяжёлой болезни, а моя собственная жизнь висит на волоске. И всё же, как ни странно, я спокоен, почти безмятежен. Почему я не боюсь? Снова и снова задаю себе этот странный вопрос. Большую часть жизни я был физически здоров, но в глубине души всегда мучился страхом смерти. Не сомневаюсь: всё, что я писал о страхе смерти, все мои попытки принести облегчение пациентам, столкнувшимся со смертью, питал мой собственный личный страх. Но куда делся этот ужас сейчас? Из какого источника проистекает моё спокойствие, когда смерть становится всё ближе? Идут дни, и наши испытания постепенно отходят на второй план. По утрам мы с Мэрилин сидим рядом с друг другом в нашем дворике. Любуясь деревьями, мы держимся за руки и вспоминаем совместную жизнь. Мы вспоминаем наши многочисленные путешествия: два года на Гавайях (в то время я служил в армии и мы жили на великолепном пляже Кайлуа), годичный отпуск в Лондоне, ещё шесть месяцев в Оксфорде, несколько месяцев в Париже, длительные поездки на Сейшельские острова и Бали, во Францию, Австрию и Италию. Насладившись этими восхитительными воспоминаниями, Мэрилин сжимает мою руку и говорит: «Ирв, я бы ничего не хотела изменить». Я тоже.

    — Ирвин Ялом · книга
13. «

    Портрет Мэрилин стоит в углу гостиной, лицом к стене. Я увидел эту великолепную фотографию в её некрологе в «Вашингтон пост», и она мне так понравилась, что я разыскал негатив и попросил моего сына Рида, опытного фотографа, распечатать его. Он вставил портрет в рамку и привёз мне на Рождество. Первые несколько дней я часто смотрел на фотографию, но всякий раз без исключения испытывал такую боль, что в конце концов повернул портрет лицом к стене. Время от времени я подхожу к нему, делаю глубокий вдох и смотрю прямо на Мэрилин. Как же она прекрасна! Её губы словно произносят: «Не забывай меня… Ты и я навсегда… Не забывай меня». Я отворачиваюсь, мне больно. Так больно, что моё сердце разрывается. Я плачу навзрыд. Я не знаю, что делать. Как мне поступить: осознанно избавить себя от этих страданий или, наоборот, продолжать смотреть на снимок и плакать? Я знаю, что придёт время, когда я повешу эту фотографию на стену и смогу разглядывать её с большим удовольствием. Наши глаза встретятся; мы оба будем преисполнены любовью и благодарностью за то, что смогли прожить эту жизнь вместе. Когда я печатаю эти строки, по моим щекам текут слёзы. Я останавливаюсь, промокаю глаза и смотрю в окно на ветви нашего дуба, тянущиеся к ясному голубому небу.

    Портрет Мэрилин стоит в углу гостиной, лицом к стене. Я увидел эту великолепную фотографию в её некрологе в «Вашингтон пост», и она мне так понравилась, что я разыскал негатив и попросил моего сына Рида, опытного фотографа, распечатать его. Он вставил портрет в рамку и привёз мне на Рождество. Первые несколько дней я часто смотрел на фотографию, но всякий раз без исключения испытывал такую боль, что в конце концов повернул портрет лицом к стене. Время от времени я подхожу к нему, делаю глубокий вдох и смотрю прямо на Мэрилин. Как же она прекрасна! Её губы словно произносят: «Не забывай меня… Ты и я навсегда… Не забывай меня». Я отворачиваюсь, мне больно. Так больно, что моё сердце разрывается. Я плачу навзрыд. Я не знаю, что делать. Как мне поступить: осознанно избавить себя от этих страданий или, наоборот, продолжать смотреть на снимок и плакать? Я знаю, что придёт время, когда я повешу эту фотографию на стену и смогу разглядывать её с большим удовольствием. Наши глаза встретятся; мы оба будем преисполнены любовью и благодарностью за то, что смогли прожить эту жизнь вместе. Когда я печатаю эти строки, по моим щекам текут слёзы. Я останавливаюсь, промокаю глаза и смотрю в окно на ветви нашего дуба, тянущиеся к ясному голубому небу.

    — Вопрос смерти и жизни · книга
14. «

    Мэрилин больше нет, и настоящая жизнь кончена. Мне тяжело и грустно, и я знаю, что никто не может это исправить. Мэрилин умерла. Я представляю её разлагающееся тело в гробу. Теперь она живёт только в моём сознании.

    Мэрилин больше нет, и настоящая жизнь кончена. Мне тяжело и грустно, и я знаю, что никто не может это исправить. Мэрилин умерла. Я представляю её разлагающееся тело в гробу. Теперь она живёт только в моём сознании.

    — Ирвин Ялом · книга
15. «

    Впрочем, стоит мне задуматься над такими вопросами, как в моём сознании тут же всплывают очевидные последствия моего самоубийства на наших детей и многочисленных знакомых. И на моих пациентов. Я столько лет посвятил индивидуальной и групповой терапии, столько лет помогал вдовам и вдовцам пережить первый мучительный год после смерти супруга! Я так радовался, наблюдая, как они постепенно возвращаются к жизни. Покончить с собой было бы предательством по отношению к нашей совместной работе. Я помог им пережить боль и страдания, а затем, оказавшись в их ситуации, решил отступиться. Нет, я не могу этого сделать. Помощь пациентам – главенствующий принцип всей моей жизни: я не могу и не буду его нарушать.

    Впрочем, стоит мне задуматься над такими вопросами, как в моём сознании тут же всплывают очевидные последствия моего самоубийства на наших детей и многочисленных знакомых. И на моих пациентов. Я столько лет посвятил индивидуальной и групповой терапии, столько лет помогал вдовам и вдовцам пережить первый мучительный год после смерти супруга! Я так радовался, наблюдая, как они постепенно возвращаются к жизни. Покончить с собой было бы предательством по отношению к нашей совместной работе. Я помог им пережить боль и страдания, а затем, оказавшись в их ситуации, решил отступиться. Нет, я не могу этого сделать. Помощь пациентам – главенствующий принцип всей моей жизни: я не могу и не буду его нарушать.

    — Ирвин Ялом · книга
16. «

    Я хочу, чтобы ты знала: я переживу твою смерть. Чего я не могу вынести, так это мысли о том, что ты терпишь боль и страдаешь ради меня.

    Я хочу, чтобы ты знала: я переживу твою смерть. Чего я не могу вынести, так это мысли о том, что ты терпишь боль и страдаешь ради меня.

    — Ирвин Ялом · книга
17. «

    Неожиданно в моём сознании возникает образ одинокого старика, которые любуется пылающим закатом. Он восхищён и поглощён окружающей его красотой. Я ему завидую. Как бы мне хотелось быть похожим на этого человека!

    Неожиданно в моём сознании возникает образ одинокого старика, которые любуется пылающим закатом. Он восхищён и поглощён окружающей его красотой. Я ему завидую. Как бы мне хотелось быть похожим на этого человека!

    — Ирвин Ялом · книга
18. «

    Мы оба чувствуем, что прожили свою жизнь максимально полно. Из всех идей, с помощью которых я пытался унять страх смерти у своих пациентов, ни одна не была более действенной и притягательной, нежели идея жить без сожалений. Мы с Мэрилин не жалеем ни о чём – мы жили полно и смело. Мы не упустили ни одной возможности узнать что-то новое и взяли от жизни всё, что могли.

    Мы оба чувствуем, что прожили свою жизнь максимально полно. Из всех идей, с помощью которых я пытался унять страх смерти у своих пациентов, ни одна не была более действенной и притягательной, нежели идея жить без сожалений. Мы с Мэрилин не жалеем ни о чём – мы жили полно и смело. Мы не упустили ни одной возможности узнать что-то новое и взяли от жизни всё, что могли.

    — Ирвин Ялом · книга
19. «

    Я не только потерял тебя, самого дорогого человека на свете, – вместе с тобой исчезла часть моего мира.

    Я не только потерял тебя, самого дорогого человека на свете, – вместе с тобой исчезла часть моего мира.

    — Ирвин Ялом · книга
20. «

    Читая о других скорбящих людях, я убеждаюсь, что им свойственны крайне разнообразные модели поведения. На днях я наткнулся на одну короткую статью автор которой регулярно прослушивает старое голосовое от жены, сохранившееся в его телефоне. Я вздрагиваю, когда читаю его откровения: мне было бы слишком больно слушать голос Мэрилин. Боюсь, это может привести к зацикливанию на чувстве утраты и помешать ему начать новую жизнь. Впрочем, не исключено, что я слишком суров. Каждый переживает горе по-своему.

    Читая о других скорбящих людях, я убеждаюсь, что им свойственны крайне разнообразные модели поведения. На днях я наткнулся на одну короткую статью автор которой регулярно прослушивает старое голосовое от жены, сохранившееся в его телефоне. Я вздрагиваю, когда читаю его откровения: мне было бы слишком больно слушать голос Мэрилин. Боюсь, это может привести к зацикливанию на чувстве утраты и помешать ему начать новую жизнь. Впрочем, не исключено, что я слишком суров. Каждый переживает горе по-своему.

    — Ирвин Ялом · книга