40 цитат Ирвина Ялом, Мэрилина Ялома для поста и дневника

Ниже 40 цитат Ирвина Ялом, Мэрилина Ялома — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Потерять часть своей жизни, когда ты ещё жив – вот это по-настоящему страшно. Без неё [жены] острова, пляжи, друзья по всему миру, чудесные путешествия, которые мы совершили вместе, исчезнут, если не считать нескольких выцветших воспоминаний.

   Потерять часть своей жизни, когда ты ещё жив – вот это по-настоящему страшно. Без неё [жены] острова, пляжи, друзья по всему миру, чудесные путешествия, которые мы совершили вместе, исчезнут, если не считать нескольких выцветших воспоминаний.

   — Ирвин Ялом · книга
2. «

   … травма, пережитая в раннем детстве, часто накладывает неизгладимый отпечаток на внутреннее спокойствие и самооценку взрослого человека.

   … травма, пережитая в раннем детстве, часто накладывает неизгладимый отпечаток на внутреннее спокойствие и самооценку взрослого человека.

   — Ирвин Ялом · книга
3. «

   Я не только потерял себя, самого дорогого для меня человека, – вместе с тобой исчезла часть моего прошлого. Помнишь, я говорил, что, когда ты уйдёшь, ты заберёшь с собой большую часть моего прошлого? Моё предсказание сбылось.

   Я не только потерял себя, самого дорогого для меня человека, – вместе с тобой исчезла часть моего прошлого. Помнишь, я говорил, что, когда ты уйдёшь, ты заберёшь с собой большую часть моего прошлого? Моё предсказание сбылось.

   — Ирвин Ялом · книга
4. «

   … химиотерапия может продлить вашу жизнь, если только не убьёт вас раньше.

   … химиотерапия может продлить вашу жизнь, если только не убьёт вас раньше.

   — Мэрилин Ялом · книга
5. «

   Портрет Мэрилин стоит в углу гостиной, лицом к стене. Я увидел эту великолепную фотографию в её некрологе в «Вашингтон пост», и она мне так понравилась, что я разыскал негатив и попросил моего сына Рида, опытного фотографа, распечатать его. Он вставил портрет в рамку и привёз мне на Рождество. Первые несколько дней я часто смотрел на фотографию, но всякий раз без исключения испытывал такую боль, что в конце концов повернул портрет лицом к стене. Время от времени я подхожу к нему, делаю глубокий вдох и смотрю прямо на Мэрилин. Как же она прекрасна! Её губы словно произносят: «Не забывай меня… Ты и я навсегда… Не забывай меня». Я отворачиваюсь, мне больно. Так больно, что моё сердце разрывается. Я плачу навзрыд. Я не знаю, что делать. Как мне поступить: осознанно избавить себя от этих страданий или, наоборот, продолжать смотреть на снимок и плакать? Я знаю, что придёт время, когда я повешу эту фотографию на стену и смогу разглядывать её с большим удовольствием. Наши глаза встретятся; мы оба будем преисполнены любовью и благодарностью за то, что смогли прожить эту жизнь вместе. Когда я печатаю эти строки, по моим щекам текут слёзы. Я останавливаюсь, промокаю глаза и смотрю в окно на ветви нашего дуба, тянущиеся к ясному голубому небу.

   Портрет Мэрилин стоит в углу гостиной, лицом к стене. Я увидел эту великолепную фотографию в её некрологе в «Вашингтон пост», и она мне так понравилась, что я разыскал негатив и попросил моего сына Рида, опытного фотографа, распечатать его. Он вставил портрет в рамку и привёз мне на Рождество. Первые несколько дней я часто смотрел на фотографию, но всякий раз без исключения испытывал такую боль, что в конце концов повернул портрет лицом к стене. Время от времени я подхожу к нему, делаю глубокий вдох и смотрю прямо на Мэрилин. Как же она прекрасна! Её губы словно произносят: «Не забывай меня… Ты и я навсегда… Не забывай меня». Я отворачиваюсь, мне больно. Так больно, что моё сердце разрывается. Я плачу навзрыд. Я не знаю, что делать. Как мне поступить: осознанно избавить себя от этих страданий или, наоборот, продолжать смотреть на снимок и плакать? Я знаю, что придёт время, когда я повешу эту фотографию на стену и смогу разглядывать её с большим удовольствием. Наши глаза встретятся; мы оба будем преисполнены любовью и благодарностью за то, что смогли прожить эту жизнь вместе. Когда я печатаю эти строки, по моим щекам текут слёзы. Я останавливаюсь, промокаю глаза и смотрю в окно на ветви нашего дуба, тянущиеся к ясному голубому небу.

   — Вопрос смерти и жизни · книга
6. «

   Какая же всё-таки мощная штука – отрицание. Снова и снова я забываю, сколько мне лет, что все мои одноклассники и друзья мертвы, что я следующий в очереди. Я упорно продолжаю отождествлять себя с мальчишеским «я», пока некое печальное события не возвращает меня обратно к реальности.

   Какая же всё-таки мощная штука – отрицание. Снова и снова я забываю, сколько мне лет, что все мои одноклассники и друзья мертвы, что я следующий в очереди. Я упорно продолжаю отождествлять себя с мальчишеским «я», пока некое печальное события не возвращает меня обратно к реальности.

   — Ирвин Ялом · книга
7. «

   В своей книге «Экзистенциальная психотерапия», изданной в 1980 году, Ирв писал, что умирать тем легче, чем меньше ты сожалеешь о прожитой жизни. Оглядываясь на нашу долгую совместную жизнь, мы не сожалеем ни о чём. К несчастью, это никак не влияет на телесные недомогания, которые в последнее время мы испытываем изо дня в день, и не смягчает мысли о скором расставании. Как бороться с отчаянием? Как вести осмысленное и значимое существование до самого конца?

   В своей книге «Экзистенциальная психотерапия», изданной в 1980 году, Ирв писал, что умирать тем легче, чем меньше ты сожалеешь о прожитой жизни. Оглядываясь на нашу долгую совместную жизнь, мы не сожалеем ни о чём. К несчастью, это никак не влияет на телесные недомогания, которые в последнее время мы испытываем изо дня в день, и не смягчает мысли о скором расставании. Как бороться с отчаянием? Как вести осмысленное и значимое существование до самого конца?

   — Мэрилин Ялом · книга
8. «

   Окружающие, включая Ирва, продолжают восхищаться моей способностью сохранять спокойствие. Да, в основном я чувствую себя спокойно. Лишь изредка, во сне, моя тоска прорывается наружу. В целом я смирилась с тем, что скоро умру. Печаль – великая печаль прощания с семьёй и друзьями – не мешает мне проживать каждый свой день в достаточно хорошем расположении духа. Это не показное: после девяти месяцев почти непрекращающихся физических мучений, вызванных побочными эффектами лекарств, я наслаждаюсь этой передышкой, какой бы короткой она ни была.

   Окружающие, включая Ирва, продолжают восхищаться моей способностью сохранять спокойствие. Да, в основном я чувствую себя спокойно. Лишь изредка, во сне, моя тоска прорывается наружу. В целом я смирилась с тем, что скоро умру. Печаль – великая печаль прощания с семьёй и друзьями – не мешает мне проживать каждый свой день в достаточно хорошем расположении духа. Это не показное: после девяти месяцев почти непрекращающихся физических мучений, вызванных побочными эффектами лекарств, я наслаждаюсь этой передышкой, какой бы короткой она ни была.

   — Мэрилин Ялом · книга
9. «

   Помнишь, я говорил, что, когда ты умрёшь, ты заберёшь с собой большую часть моего прошлого? Так и случилось.

   Помнишь, я говорил, что, когда ты умрёшь, ты заберёшь с собой большую часть моего прошлого? Так и случилось.

   — Ирвин Ялом · книга
10. «

    … что действительно меня тревожит, так это то, что эти яркие, осязаемые, насыщенные эмоциями события существуют только в моём собственном сознании. Конечно, это очевидно – все это знают. Но в глубине души я почему-то никогда в это не верил; я не понимал, что никто, кроме меня, не может открыть «нужную» дверь и увидеть анатомичку. В реальности нет ни двери, ни анатомички, ни четверых студентов, склонившихся над телом. Мой прошлый мир сохранился только в нейронах моего мозга. Когда я, единственный оставшийся в живых из нас четверых, умру – пфф! – всё испарится, и эти воспоминания исчезнут навсегда. Вдумываясь в это, я чувствую, как земля уходит из-под моих ног.

    … что действительно меня тревожит, так это то, что эти яркие, осязаемые, насыщенные эмоциями события существуют только в моём собственном сознании. Конечно, это очевидно – все это знают. Но в глубине души я почему-то никогда в это не верил; я не понимал, что никто, кроме меня, не может открыть «нужную» дверь и увидеть анатомичку. В реальности нет ни двери, ни анатомички, ни четверых студентов, склонившихся над телом. Мой прошлый мир сохранился только в нейронах моего мозга. Когда я, единственный оставшийся в живых из нас четверых, умру – пфф! – всё испарится, и эти воспоминания исчезнут навсегда. Вдумываясь в это, я чувствую, как земля уходит из-под моих ног.

    — Ирвин Ялом · книга
11. «

    Я черпаю утешение в письмах читателей, которые пишут мне по электронной почте и рассказывают, как сильно мои книги повлияли на их жизнь. И всё же в глубине души я сознаю, что всё – всякая память, всякое влияние – преходяще. Через поколение, в лучшем случае через два никто не станет читать мои книги. И уж конечно, ни у кого не останется воспоминаний обо мне как о материальном существе. Не понимать этого, не признавать мимолётность бытия – значит жить в иллюзиях.

    Я черпаю утешение в письмах читателей, которые пишут мне по электронной почте и рассказывают, как сильно мои книги повлияли на их жизнь. И всё же в глубине души я сознаю, что всё – всякая память, всякое влияние – преходяще. Через поколение, в лучшем случае через два никто не станет читать мои книги. И уж конечно, ни у кого не останется воспоминаний обо мне как о материальном существе. Не понимать этого, не признавать мимолётность бытия – значит жить в иллюзиях.

    — Ирвин Ялом · книга
12. «

    Смерть умеет привлекать внимание и навсегда запечатлевается в памяти.

    Смерть умеет привлекать внимание и навсегда запечатлевается в памяти.

    — Ирвин Ялом · книга
13. «

    Не существует универсального, единого рецепта, который подходил бы каждому; каждый должен найти то, что имеет значение лично для него. К счастью, по пути встречаются подсказки и указатели. Я черпала стимулы для самосовершенствования из многих источников, писаных и неписаных: это английские и американские поэты, Библия, Пруст, Максин Хонг Кингстон, стайка перепелов и распускающийся бутон розы. Я ношу в себе память о родителях, учителях и коллегах, которые были образцом великодушия и любви. Я бережно храню в своём сердце строку из 22-го псалма: «Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей». Всеми силами я стараюсь следовать этому завету и надеюсь передать его следующему поколению. Теперь, когда моё земное время подходит к концу, я мечтаю прожить оставшиеся дни в соответствии с этими принципами.

    Не существует универсального, единого рецепта, который подходил бы каждому; каждый должен найти то, что имеет значение лично для него. К счастью, по пути встречаются подсказки и указатели. Я черпала стимулы для самосовершенствования из многих источников, писаных и неписаных: это английские и американские поэты, Библия, Пруст, Максин Хонг Кингстон, стайка перепелов и распускающийся бутон розы. Я ношу в себе память о родителях, учителях и коллегах, которые были образцом великодушия и любви. Я бережно храню в своём сердце строку из 22-го псалма: «Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей». Всеми силами я стараюсь следовать этому завету и надеюсь передать его следующему поколению. Теперь, когда моё земное время подходит к концу, я мечтаю прожить оставшиеся дни в соответствии с этими принципами.

    — Мэрилин Ялом · книга
14. «

    Больше всего меня тронули ваши добрые поступки между встречами: вы одолжили мне тридцать долларов на такси до аэропорта, потому что у меня не было американских денег, в конце одной из встреч разрешили обнять вас, отказались принять оплату за наш последний сеанс, а теперь прислали трогательное письмо с извинениями. Вы относились ко мне не столько как терапевт к пациенту, а скорее как человек к человеку. Это оказало огромное влияние на меня (и на моих собственных клиентов). Отрадно осознавать, что, даже когда мы ошибаемся (ибо все мы люди), мы можем исправить ситуацию благодаря присущей нам искренности и доброте.

    Больше всего меня тронули ваши добрые поступки между встречами: вы одолжили мне тридцать долларов на такси до аэропорта, потому что у меня не было американских денег, в конце одной из встреч разрешили обнять вас, отказались принять оплату за наш последний сеанс, а теперь прислали трогательное письмо с извинениями. Вы относились ко мне не столько как терапевт к пациенту, а скорее как человек к человеку. Это оказало огромное влияние на меня (и на моих собственных клиентов). Отрадно осознавать, что, даже когда мы ошибаемся (ибо все мы люди), мы можем исправить ситуацию благодаря присущей нам искренности и доброте.

    — Эмили · книга
15. «

    Читая о других скорбящих людях, я убеждаюсь, что им свойственны крайне разнообразные модели поведения. На днях я наткнулся на одну короткую статью автор которой регулярно прослушивает старое голосовое от жены, сохранившееся в его телефоне. Я вздрагиваю, когда читаю его откровения: мне было бы слишком больно слушать голос Мэрилин. Боюсь, это может привести к зацикливанию на чувстве утраты и помешать ему начать новую жизнь. Впрочем, не исключено, что я слишком суров. Каждый переживает горе по-своему.

    Читая о других скорбящих людях, я убеждаюсь, что им свойственны крайне разнообразные модели поведения. На днях я наткнулся на одну короткую статью автор которой регулярно прослушивает старое голосовое от жены, сохранившееся в его телефоне. Я вздрагиваю, когда читаю его откровения: мне было бы слишком больно слушать голос Мэрилин. Боюсь, это может привести к зацикливанию на чувстве утраты и помешать ему начать новую жизнь. Впрочем, не исключено, что я слишком суров. Каждый переживает горе по-своему.

    — Ирвин Ялом · книга
16. «

    Для меня не существует большего удовольствия, чем держать Мэрилин за руку. Я не могу насытиться ею. Так было всегда, ещё со школы. Помню, одноклассники всё время подшучивали над нами – мы держались за руки даже во время обеда, в школьной столовой, – но вот прошло семьдесят лет, а мы делаем это до сих пор. Я с трудом сдерживаю слёзы, когда пишу эти слова.

    Для меня не существует большего удовольствия, чем держать Мэрилин за руку. Я не могу насытиться ею. Так было всегда, ещё со школы. Помню, одноклассники всё время подшучивали над нами – мы держались за руки даже во время обеда, в школьной столовой, – но вот прошло семьдесят лет, а мы делаем это до сих пор. Я с трудом сдерживаю слёзы, когда пишу эти слова.

    — Ирвин Ялом · книга
17. «

    Когда тебя не стало, я погрузился в пучину беспросветной печали и скорби – да и как могло быть иначе, если я любил тебя с тех самых пор, как мы были подростками? Даже сейчас, когда я думаю о том, как мне повезло прожить свою жизнь с тобой, я сам себе не верю. Как это произошло? Как получилось, что самая умная, красивая и популярная девушка в нашей школе решила связать свою судьбу со мной? <…> И всё же ты всегда говорила мне, что любишь меня и видишь во мне огромный потенциал. Я никогда, никогда не смогу отблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделала. Слёзы текут по моим щекам, когда я печатаю эти строки.

    Когда тебя не стало, я погрузился в пучину беспросветной печали и скорби – да и как могло быть иначе, если я любил тебя с тех самых пор, как мы были подростками? Даже сейчас, когда я думаю о том, как мне повезло прожить свою жизнь с тобой, я сам себе не верю. Как это произошло? Как получилось, что самая умная, красивая и популярная девушка в нашей школе решила связать свою судьбу со мной? <…> И всё же ты всегда говорила мне, что любишь меня и видишь во мне огромный потенциал. Я никогда, никогда не смогу отблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделала. Слёзы текут по моим щекам, когда я печатаю эти строки.

    — Ирвин Ялом · книга
18. «

    Её смерть стала избавлением для нас обоих: для неё – от постоянной тошноты, боли, усталости, прощания с друзьями и близкими; для меня – от беспомощного наблюдения за её страданиями.

    Её смерть стала избавлением для нас обоих: для неё – от постоянной тошноты, боли, усталости, прощания с друзьями и близкими; для меня – от беспомощного наблюдения за её страданиями.

    — Ирвин Ялом · книга
19. «

    Дело не в чувстве одиночества. Я должен понять, что некое событие или переживание может быть ценно, интересно и важно, даже если я единственный, кто о нём знает, – даже если я не могу рассказать о нём Мэрилин.

    Дело не в чувстве одиночества. Я должен понять, что некое событие или переживание может быть ценно, интересно и важно, даже если я единственный, кто о нём знает, – даже если я не могу рассказать о нём Мэрилин.

    — Ирвин Ялом · книга
20. «

    Мне кажется, что всё исчезает. Смерть пожирает всю жизнь, все воспоминания.

    Мне кажется, что всё исчезает. Смерть пожирает всю жизнь, все воспоминания.

    — Ирвин Ялом · книга