33 лучших цитаты — Маргарита Иосифовна Алигер

Ниже 33 цитаты Маргариты Иосифовны Алигера — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Он проводил в эвакуацию жену с младшим сыном в самом начале войны, вернулся в Москву и работал день и ночь. Сто пятьдесят «Окон ТАСС» написаны им, и «Правда» редкий день выходила в тот первый год без сатирических стихов Маршака. Он остался в своей квартире, на улице Чкалова, у Курского вокзала, со своей старой многолетней секретаршей, Розалией Ивановной. Она беззаветно помогала ему в работе и в отсутствие семьи обихаживала его. Розалия Ивановна — мир праху её! — она ненадолго пережила Самуила Яковлевича, — всегда подобранная, аккуратная, деловитая и ворчливая старушка, была рижской немкой. Поначалу она пришла в семью как воспитательница младшего сына, но, когда мальчик вырос и пошел в школу, осталась помогать по хозяйству. Выполняла она и некоторые секретарские поручения. Будучи совершенно одинокой, она переехала вслед за Маршаками из Ленинграда в Москву. В начале войны, когда из Москвы были выселены все граждане немецкого происхождения, та же участь ожидала и Розалию Ивановну, но Самуил Яковлевич этого не допустил, хотя добиться такого исключения, добиться того, чтобы закон военного времени не коснулся одного человека, было, по существу, невозможно. Однако Маршак потратил массу сил и времени, перевернул горы и добился невозможного. Розалия Ивановна осталась в Москве, в его квартире у Курского вокзала. Но Маршак оставался Маршаком, а не просто добреньким дяденькой, и, когда почти ежевечерне по радио объявлялась воздушная тревога, он стучался к ней в комнату с неизменным текстом: «Розалия Ивановна! Ваши прилетели!» Розалия Ивановна обижалась, надувалась, покрывалась красными пятнами и начинала что-то неразборчиво ворчать себе под нос, но ничего ей не помогало — ежевечерне мизансцена неукоснительно повторялась. Они много и очень забавно ссорились, эти двое.

   Он проводил в эвакуацию жену с младшим сыном в самом начале войны, вернулся в Москву и работал день и ночь. Сто пятьдесят «Окон ТАСС» написаны им, и «Правда» редкий день выходила в тот первый год без сатирических стихов Маршака. Он остался в своей квартире, на улице Чкалова, у Курского вокзала, со своей старой многолетней секретаршей, Розалией Ивановной. Она беззаветно помогала ему в работе и в отсутствие семьи обихаживала его. Розалия Ивановна — мир праху её! — она ненадолго пережила Самуила Яковлевича, — всегда подобранная, аккуратная, деловитая и ворчливая старушка, была рижской немкой. Поначалу она пришла в семью как воспитательница младшего сына, но, когда мальчик вырос и пошел в школу, осталась помогать по хозяйству. Выполняла она и некоторые секретарские поручения. Будучи совершенно одинокой, она переехала вслед за Маршаками из Ленинграда в Москву. В начале войны, когда из Москвы были выселены все граждане немецкого происхождения, та же участь ожидала и Розалию Ивановну, но Самуил Яковлевич этого не допустил, хотя добиться такого исключения, добиться того, чтобы закон военного времени не коснулся одного человека, было, по существу, невозможно. Однако Маршак потратил массу сил и времени, перевернул горы и добился невозможного. Розалия Ивановна осталась в Москве, в его квартире у Курского вокзала. Но Маршак оставался Маршаком, а не просто добреньким дяденькой, и, когда почти ежевечерне по радио объявлялась воздушная тревога, он стучался к ней в комнату с неизменным текстом: «Розалия Ивановна! Ваши прилетели!» Розалия Ивановна обижалась, надувалась, покрывалась красными пятнами и начинала что-то неразборчиво ворчать себе под нос, но ничего ей не помогало — ежевечерне мизансцена неукоснительно повторялась. Они много и очень забавно ссорились, эти двое.
2. «

   Колокольный звон над Римом кажется неутомимым, - все неистовей прилив волн, идущих на прорыв. Но внезапно миг настанет. Он иссякнет, он устанет, остановится, остынет, как вода, куда-то схлынет, и откатится куда-то гул последнего раската, - в землю или в небеса?

   Колокольный звон над Римом кажется неутомимым, - все неистовей прилив волн, идущих на прорыв. Но внезапно миг настанет. Он иссякнет, он устанет, остановится, остынет, как вода, куда-то схлынет, и откатится куда-то гул последнего раската, - в землю или в небеса?
3. «

   Есть в Восточной Сибири деревня Кукой горстка изб над таежной рекой.

   Есть в Восточной Сибири деревня Кукой горстка изб над таежной рекой.
4. «

   Изучать положено от века ремесло, науки, языки. Но живые чувства человека, жар любви и холодок тоски, негасимый свет, огонь горячий, тот, который злу не потушить... Это называется иначе. Понимать всё это — значит жить.

   Изучать положено от века ремесло, науки, языки. Но живые чувства человека, жар любви и холодок тоски, негасимый свет, огонь горячий, тот, который злу не потушить... Это называется иначе. Понимать всё это — значит жить.
5. «

   За какие такие грехи не оставшихся в памяти дней Все трудней мне даются стихи, Что ни старше душа, то трудней.

   За какие такие грехи не оставшихся в памяти дней Все трудней мне даются стихи, Что ни старше душа, то трудней.
6. «

   Какая осень! Дали далеки. Струится небо, землю отражая. Везут медленноходые быки тяжелые телеги урожая.

   Какая осень! Дали далеки. Струится небо, землю отражая. Везут медленноходые быки тяжелые телеги урожая.
7. «

   Начало дня встает в оконной раме. Весь город пахнет спелыми плодами. Под окнами бегут ребята в класс. А я уже не бегаю — хожу, порою утомляюсь на работе. А я уже с такими не дружу, меня такие называют «тетей». Но не подумай, будто я грущу. Нет! Я хожу притихшей и счастливой, фальшиво и уверенно свищу последних фильмов легкие мотивы. Пойду гулять и дождик пережду в продмаге или в булочной Арбата.

   Начало дня встает в оконной раме. Весь город пахнет спелыми плодами. Под окнами бегут ребята в класс. А я уже не бегаю — хожу, порою утомляюсь на работе. А я уже с такими не дружу, меня такие называют «тетей». Но не подумай, будто я грущу. Нет! Я хожу притихшей и счастливой, фальшиво и уверенно свищу последних фильмов легкие мотивы. Пойду гулять и дождик пережду в продмаге или в булочной Арбата.
8. «

   Отдаю ей все больше труда. От обиды старею над ней. Все не то, не к тому, не туда, Приблизительней, глуше, бледней.

   Отдаю ей все больше труда. От обиды старею над ней. Все не то, не к тому, не туда, Приблизительней, глуше, бледней.
9. «

   Осенний ветер пахнет снегом, неверным, первым и сырым. Привыкши к ветреным ночлегам, мы в теплом доме плохо спим. Обоим нам с тобой не спится, хотя и тихо и темно. Обоим нам с тобою мнится, обоим чудится одно. Что в нетерпенье и в тумане, с крутого перевала мчась, мы позабыли на Тянь-Шане любви и жизни нашей часть.

   Осенний ветер пахнет снегом, неверным, первым и сырым. Привыкши к ветреным ночлегам, мы в теплом доме плохо спим. Обоим нам с тобой не спится, хотя и тихо и темно. Обоим нам с тобою мнится, обоим чудится одно. Что в нетерпенье и в тумане, с крутого перевала мчась, мы позабыли на Тянь-Шане любви и жизни нашей часть.
10. «

    Где-то на далекой остановке, синие путевки пролистав, составитель, сонный и неловкий, собирает экстренный состав. И опять глухие перегоны, запах дыма горький и родной. И опять зеленые вагоны пробегают линией одной. И опять мелькают осторожно вдольбереговые огоньки по теченью железнодорожной в горизонт впадающей реки. Дальних рельс мерцанье голубое... Так лети, судьба моя, лети!

    Где-то на далекой остановке, синие путевки пролистав, составитель, сонный и неловкий, собирает экстренный состав. И опять глухие перегоны, запах дыма горький и родной. И опять зеленые вагоны пробегают линией одной. И опять мелькают осторожно вдольбереговые огоньки по теченью железнодорожной в горизонт впадающей реки. Дальних рельс мерцанье голубое... Так лети, судьба моя, лети!
11. «

    Кому-то пасть в бою? А если мне? О чем я вспомню и о чем забуду, прислушиваясь к дорогой земле, не веря в смерть, упрямо веря чуду. А если мне?

    Кому-то пасть в бою? А если мне? О чем я вспомню и о чем забуду, прислушиваясь к дорогой земле, не веря в смерть, упрямо веря чуду. А если мне?
12. «

    Летний день заметно убывает. Августовский ветер губы сушит. Мелких чувств на свете не бывает. Мелкими бывают только души.

    Летний день заметно убывает. Августовский ветер губы сушит. Мелких чувств на свете не бывает. Мелкими бывают только души.
13. «

    ... И впервые мы проснулись рядом смутным утром будничного дня. Синим-синим, тихим-тихим взглядом ты глядел безмолвно на меня.

    ... И впервые мы проснулись рядом смутным утром будничного дня. Синим-синим, тихим-тихим взглядом ты глядел безмолвно на меня.
14. «

    Тем не менее приснилось что-то. ... Но опять колесный перестук. После неожиданного взлета я на землю опускаюсь вдруг. Не на землю, — на вторую полку Мимо окон облако неслось. Без конца, без умолку, без толку Длилось лопотание колес. Но, обвыкнув в неумолчном гуде, Никуда как будто не спеша, Спали люди, разно спали люди, Громко, успокоенно дыша. Как и мне, соседям, верно, снились Сказки без начала и конца... В шуме я не слышала, как бились Их живые, теплые сердца, Но они стучали мерно.

    Тем не менее приснилось что-то. ... Но опять колесный перестук. После неожиданного взлета я на землю опускаюсь вдруг. Не на землю, — на вторую полку Мимо окон облако неслось. Без конца, без умолку, без толку Длилось лопотание колес. Но, обвыкнув в неумолчном гуде, Никуда как будто не спеша, Спали люди, разно спали люди, Громко, успокоенно дыша. Как и мне, соседям, верно, снились Сказки без начала и конца... В шуме я не слышала, как бились Их живые, теплые сердца, Но они стучали мерно.
15. «

    Мне предначертано в веках, Из дома изгнанной войною, Пройти с ребенком на руках Чужой лесистой стороною, Узнать дорогу до конца, Хлебнуть мороза, зноя, пыли, И плакать каплями свинца, Которыми тебя убили.

    Мне предначертано в веках, Из дома изгнанной войною, Пройти с ребенком на руках Чужой лесистой стороною, Узнать дорогу до конца, Хлебнуть мороза, зноя, пыли, И плакать каплями свинца, Которыми тебя убили.
16. «

    Станет весело, людно, тоска нипочем... Так о чем моя дума, о чем?

    Станет весело, людно, тоска нипочем... Так о чем моя дума, о чем?
17. «

    Есть в движенье сладость и тревога. Станция, внезапный поворот — Жизнь моя — железная дорога, вечное стремление вперед. Желтые вокзальные буфеты, фикусы, которым не цвести, черные, холодные котлеты, на стене суровые запреты, тихое, щемящее «прости». Слишком много дальних расстояний, — только бы хватило кратких дней! Слишком много встреч и расставаний на вокзалах юности моей.

    Есть в движенье сладость и тревога. Станция, внезапный поворот — Жизнь моя — железная дорога, вечное стремление вперед. Желтые вокзальные буфеты, фикусы, которым не цвести, черные, холодные котлеты, на стене суровые запреты, тихое, щемящее «прости». Слишком много дальних расстояний, — только бы хватило кратких дней! Слишком много встреч и расставаний на вокзалах юности моей.
18. «

    Осень только взялась за работу, только вынула кисть и резец, положила кой-где позолоту, кое-где уронила багрец, и замешкалась, будто решая, приниматься ей этак иль так? То отчается, краски мешая, и в смущенье отступит на шаг... То зайдётся от злости и в клочья всё порвёт беспощадной рукой... И внезапно, мучительной ночью, обретёт величавый покой. И тогда уж, собрав воедино все усилья, раздумья, пути, нарисует такую картину, что не сможем мы глаз отвести.

    Осень только взялась за работу, только вынула кисть и резец, положила кой-где позолоту, кое-где уронила багрец, и замешкалась, будто решая, приниматься ей этак иль так? То отчается, краски мешая, и в смущенье отступит на шаг... То зайдётся от злости и в клочья всё порвёт беспощадной рукой... И внезапно, мучительной ночью, обретёт величавый покой. И тогда уж, собрав воедино все усилья, раздумья, пути, нарисует такую картину, что не сможем мы глаз отвести.
19. «

    Вот они, твои, перед тобою, железнодорожные пути. Чтоб в колесном гомоне и гуде, чтоб в пути до самого конца вкруг меня всегда дышали люди, разные, несхожие с лица. Чтобы я забыла боль и горесть разочарований и невзгод, чтобы мне навек осталась скорость, вечное стремление вперед!

    Вот они, твои, перед тобою, железнодорожные пути. Чтоб в колесном гомоне и гуде, чтоб в пути до самого конца вкруг меня всегда дышали люди, разные, несхожие с лица. Чтобы я забыла боль и горесть разочарований и невзгод, чтобы мне навек осталась скорость, вечное стремление вперед!
20. «

    Не сдавайся, не смей, не забудь, Как ты был и силен и богат. Продолжай несговорчивый путь Откровений, открытий, утрат.

    Не сдавайся, не смей, не забудь, Как ты был и силен и богат. Продолжай несговорчивый путь Откровений, открытий, утрат.