109 цитат, которые говорил Маркус Зусак

Подборка из 109 цитат Маркуса Зусака: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   …юноша — еще мальчишка, а мальчишка имеет право заупрямиться.

   …юноша — еще мальчишка, а мальчишка имеет право заупрямиться.

   — Ганс Хуберман · книга
2. «

   По-моему, людям нравится немного полюбоваться разрушением. Песочные замки, карточные домики – с этого и начинают.

   По-моему, людям нравится немного полюбоваться разрушением. Песочные замки, карточные домики – с этого и начинают.

   — Книжный вор · книга
3. «

   – Все хорошо, – сказал ему Клэй. – Уже утихло… Но Клэй лучше кого бы то ни было знал: есть вещи, которые никогда не уходят.

   – Все хорошо, – сказал ему Клэй. – Уже утихло… Но Клэй лучше кого бы то ни было знал: есть вещи, которые никогда не уходят.

   — Клэй Данбар · книга
4. «

   По крайней мере, этот старик умрет как человек. Или хотя бы с мыслью, что он был человеком. Я? Я не очень уверен, что это так уж здорово.

   По крайней мере, этот старик умрет как человек. Или хотя бы с мыслью, что он был человеком. Я? Я не очень уверен, что это так уж здорово.

   — Смерть · книга
5. «

   Могу точно сказать вам, мир — это фабрика. Солнце размешивает её, люди ею управляют.

   Могу точно сказать вам, мир — это фабрика. Солнце размешивает её, люди ею управляют.

   — Смерть · книга
6. «

   Я ненавидела слова, и любила их, и надеюсь, что составила их правильно.

   Я ненавидела слова, и любила их, и надеюсь, что составила их правильно.

   — Лизель Мемингер · книга
7. «

   Дерзкая и яркая трилогия счастья продолжится до конца лета и захватит начало осени. А после резко оборвется, потому что яркость проложит путь страданию. Наступали тяжелые времена. Надвигались парадом.

   Дерзкая и яркая трилогия счастья продолжится до конца лета и захватит начало осени. А после резко оборвется, потому что яркость проложит путь страданию. Наступали тяжелые времена. Надвигались парадом.

   — Книжный вор · книга
8. «

   О том, как годы лезли в гору, я могу рассказать вот что. У каждого была своя жизнь.

   О том, как годы лезли в гору, я могу рассказать вот что. У каждого была своя жизнь.

   — Глиняный мост · книга
9. «

   …У каждого из нас была своя жизнь, нужно было как-то ею распоряжаться, и в нее входила Пенелопа; мы все еще были детьми. Мы удерживали все в целости. Были наши стрижки, был Бетховен. И для каждого из нас – что-то личное, особое. Вы понимаете, что мать умирает, когда она обращается с каждым не как со всеми.

   …У каждого из нас была своя жизнь, нужно было как-то ею распоряжаться, и в нее входила Пенелопа; мы все еще были детьми. Мы удерживали все в целости. Были наши стрижки, был Бетховен. И для каждого из нас – что-то личное, особое. Вы понимаете, что мать умирает, когда она обращается с каждым не как со всеми.

   — Глиняный мост · книга
10. «

    Пусть они вернутся живыми, — повторяла она. — Господи, прошу тебя. Все они. — Даже морщинки вокруг ее глаз складывали ладони.

    Пусть они вернутся живыми, — повторяла она. — Господи, прошу тебя. Все они. — Даже морщинки вокруг ее глаз складывали ладони.

    — Роза Хуберман · книга
11. «

    Был понедельник, и они шли к солнцу по канату.

    Был понедельник, и они шли к солнцу по канату.

    — Макс Ванденбург · книга
12. «

    …Возьми пятерых мальчишек, засыпь их в один небольшой дом и посмотри, на что это похоже: каша из бардака и потасовок.

    …Возьми пятерых мальчишек, засыпь их в один небольшой дом и посмотри, на что это похоже: каша из бардака и потасовок.

    — Глиняный мост · книга
13. «

    Пожалуй, то, что даже плохие времена полны добрых моментов (и счастливых моментов), правда во многих смыслах…

    Пожалуй, то, что даже плохие времена полны добрых моментов (и счастливых моментов), правда во многих смыслах…

    — Глиняный мост · книга
14. «

    Странные они, эти войны. Море крови и жестокости — но и сюжетов, у которых также не достать дна. «Это правда, — невнятно бормочут люди. — Можете не верить, мне все равно. Та лиса спасла мне жизнь.» Или: «Тех, кто шел слева и справа, убило, а я так и стоял, единственный не получил пулю между глаз. Почему я? Я остался, а они погибли?»

    Странные они, эти войны. Море крови и жестокости — но и сюжетов, у которых также не достать дна. «Это правда, — невнятно бормочут люди. — Можете не верить, мне все равно. Та лиса спасла мне жизнь.» Или: «Тех, кто шел слева и справа, убило, а я так и стоял, единственный не получил пулю между глаз. Почему я? Я остался, а они погибли?»

    — Книжный вор · книга
15. «

    Сплетались три языка. Русский, пулевой, немецкий.

    Сплетались три языка. Русский, пулевой, немецкий.

    — Книжный вор · книга
16. «

    Писать всегда трудно, но легче, если есть что сказать.

    Писать всегда трудно, но легче, если есть что сказать.

    — Глиняный мост · книга
17. «

    Это был год, стоивший целой эпохи, как 79-й или 1346-й — да и многие другие. Что там коса, черт побери, там была нужна метла или швабра. А мне — отпуск.

    Это был год, стоивший целой эпохи, как 79-й или 1346-й — да и многие другие. Что там коса, черт побери, там была нужна метла или швабра. А мне — отпуск.

    — Смерть · книга
18. «

    — Читай, — сказал он мне. — Зачем? — Затем, что ничему не научишься, если нет у тебя терпения читать. Телик этого не дает. Он крадет у тебя ум.

    — Читай, — сказал он мне. — Зачем? — Затем, что ничему не научишься, если нет у тебя терпения читать. Телик этого не дает. Он крадет у тебя ум.

    — Братья Волф · книга
19. «

    Для большинства людей Ганс Хуберман был едва заметен. Неособенный человек. Разумеется, маляр он был отличный. Музыкальные способности — выше среднего. И все же как-то — уверен, вам встречались такие люди — он умел всегда сливаться с фоном, даже когда стоял первым в очереди. Всегда был вон там. Не видный. Не важный и не особенно ценный. Как вы можете представить, самым огорчительным в такой наружности было ее полное, скажем так, несоответствие. Несомненно, в Гансе Хубермане имелась ценность, и для Лизель Мемингер это не прошло незамеченным. (Человеческое дитя иногда гораздо проницательнее до одури занудных взрослых.) Лизель обнаружила это сразу. Как он держался. Это его спокойствие. Когда Ганс Хуберман в тот вечер зажег свет в маленькой черствой умывальне, Лизель обратила внимание на странные глаза своего приемного отца. Они были сделаны из доброты и серебра. Будто бы мягкого серебра, расплавленного. Увидев эти глаза, Лизель сразу поняла, что Ганс Хуберман многого стоит.

    Для большинства людей Ганс Хуберман был едва заметен. Неособенный человек. Разумеется, маляр он был отличный. Музыкальные способности — выше среднего. И все же как-то — уверен, вам встречались такие люди — он умел всегда сливаться с фоном, даже когда стоял первым в очереди. Всегда был вон там. Не видный. Не важный и не особенно ценный. Как вы можете представить, самым огорчительным в такой наружности было ее полное, скажем так, несоответствие. Несомненно, в Гансе Хубермане имелась ценность, и для Лизель Мемингер это не прошло незамеченным. (Человеческое дитя иногда гораздо проницательнее до одури занудных взрослых.) Лизель обнаружила это сразу. Как он держался. Это его спокойствие. Когда Ганс Хуберман в тот вечер зажег свет в маленькой черствой умывальне, Лизель обратила внимание на странные глаза своего приемного отца. Они были сделаны из доброты и серебра. Будто бы мягкого серебра, расплавленного. Увидев эти глаза, Лизель сразу поняла, что Ганс Хуберман многого стоит.

    — Книжный вор · книга
20. «

    На сей раз она смогла проглотить и насладиться вкусом восхитительно нарушенного запрета.

    На сей раз она смогла проглотить и насладиться вкусом восхитительно нарушенного запрета.

    — Книжный вор · книга