17 цитат Сергея Лифантьева (Скрытимира Волк): от иронии до философии

Подборка из 17 цитат Сергея Лифантьева (Скрытимира Волк): от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   А я так мыслю — снова затрещал ореховчанин — мать да жена — сама бабья суть. Как у нас работник и воин. Только мы свою суть с детства ухватываем, да взрослыми стать быстрее хотим, а бабы в детстве остаться хотят — до последнего от своего отбиваются. Оттого волочайки да пустышки с дурами и есть. А как баба суть свою всей душой примет — ни до чего ей более. Мать вся в детях живет, жена лишь мужем счастлива да лишь о доме думает. А как муж, дом да дети на душе — до того ли бабе, чтобы якать? До начальства ли ей? До вмешательства ли? Она ж на тишь домашнюю надышаться не может!

   А я так мыслю — снова затрещал ореховчанин — мать да жена — сама бабья суть. Как у нас работник и воин. Только мы свою суть с детства ухватываем, да взрослыми стать быстрее хотим, а бабы в детстве остаться хотят — до последнего от своего отбиваются. Оттого волочайки да пустышки с дурами и есть. А как баба суть свою всей душой примет — ни до чего ей более. Мать вся в детях живет, жена лишь мужем счастлива да лишь о доме думает. А как муж, дом да дети на душе — до того ли бабе, чтобы якать? До начальства ли ей? До вмешательства ли? Она ж на тишь домашнюю надышаться не может!

   — ореховчанин Сенька · книга
2. «

   В песнях все легко — и в бой идти, не гнувшись, и помирать с последним словом. И вокруг тебя море огня, небо взрывами скрыто, а ты идешь в потрепанной форме, красное знамя выносишь.

   В песнях все легко — и в бой идти, не гнувшись, и помирать с последним словом. И вокруг тебя море огня, небо взрывами скрыто, а ты идешь в потрепанной форме, красное знамя выносишь.

   — пулеметчик заградотряда Потенин · книга
3. «

   — Я так мыслю, — вернулся к разговору дьяк – бабы, они все мож и разные, а дурны. Иная от рождения дура, мотовка да волочайка. Другая приличество, вроде, знает, а жить не хочет. Детей рожать — она тебе не наседка, хозяйство вести — она тебе не служанка, рукодельничать — опять не подряжалась тебе. Что с таких проку? Живет, чтобы жизнь прожигать. Пустышка. А у иной бабы и хозяйство стоит — не придерешься, и стол — как у бояр, а все куда-то лезет. Зачем, а? Ведь дальше печи все равно не видела, а лезет. То работнику под руку с советами дурными, то инструментом втихую балуется — портит, а то приказные бумаги у тебя подсматривает. Добро, если в них от себя подпись ставить не лезет. Вот чего им нужно?

   — Я так мыслю, — вернулся к разговору дьяк – бабы, они все мож и разные, а дурны. Иная от рождения дура, мотовка да волочайка. Другая приличество, вроде, знает, а жить не хочет. Детей рожать — она тебе не наседка, хозяйство вести — она тебе не служанка, рукодельничать — опять не подряжалась тебе. Что с таких проку? Живет, чтобы жизнь прожигать. Пустышка. А у иной бабы и хозяйство стоит — не придерешься, и стол — как у бояр, а все куда-то лезет. Зачем, а? Ведь дальше печи все равно не видела, а лезет. То работнику под руку с советами дурными, то инструментом втихую балуется — портит, а то приказные бумаги у тебя подсматривает. Добро, если в них от себя подпись ставить не лезет. Вот чего им нужно?

   — Мир языческой сказки. Книга 2. Сказание о Человеке · книга
4. «

   — Герои, — бурчит бургомистр — что геройство их — лезть, где не просят? И что с того, что ятваги уж у самых ворот полки строят? Откупились бы мы! А не пошел бы впрок откуп — и под врагом пожили бы спокойненько! Что же – не ужались бы чуть? Так нет, герой выискался – народ баламутить! За свободу, мол, да за честь! Что же теперь, умирать людям за какую-то свободу прикажете? И что это за честь такая, что ради нее теплый угол бросать, да на бой бежать? Не в карман положить, да не съесть, а туда же — честь! Тьфу! И как нам теперь с ятвагами побитыми дела вести? Всю политику погубили — герои!

   — Герои, — бурчит бургомистр — что геройство их — лезть, где не просят? И что с того, что ятваги уж у самых ворот полки строят? Откупились бы мы! А не пошел бы впрок откуп — и под врагом пожили бы спокойненько! Что же – не ужались бы чуть? Так нет, герой выискался – народ баламутить! За свободу, мол, да за честь! Что же теперь, умирать людям за какую-то свободу прикажете? И что это за честь такая, что ради нее теплый угол бросать, да на бой бежать? Не в карман положить, да не съесть, а туда же — честь! Тьфу! И как нам теперь с ятвагами побитыми дела вести? Всю политику погубили — герои!

   — бургомистр Риги · книга
5. «

   — А так! Живет степняк у себя в Диком Поле! И гадить привык не там, где место отхожее, а там, где другими не нагажено! Первый степняк, видать, весь на колышки изошел: степь-то большая, за всю жизнь не обгадишь! Да наплодил степнячат... Те справляются! Загадят стоянку — снимут юрты, да перейдут, где еще не нагажено! И юрты ставят, как гадят — не так, как ладно, да соразмерно, а где еще не ставлено. И плевать им, что ни красоты, ли ладу, ни порядку! Так вашу Москву и перестепнячат на свой лад!

   — А так! Живет степняк у себя в Диком Поле! И гадить привык не там, где место отхожее, а там, где другими не нагажено! Первый степняк, видать, весь на колышки изошел: степь-то большая, за всю жизнь не обгадишь! Да наплодил степнячат... Те справляются! Загадят стоянку — снимут юрты, да перейдут, где еще не нагажено! И юрты ставят, как гадят — не так, как ладно, да соразмерно, а где еще не ставлено. И плевать им, что ни красоты, ли ладу, ни порядку! Так вашу Москву и перестепнячат на свой лад!

   — киевский гость · книга
6. «

   — Мало нам с людьми лаяться, еще и в доме воевать — когда жить? — махнул рукой новгородец — ну, будешь ты ее плеткой учить — много ли проку набьешь? Оттого бабы на Семик и поют песни про лютого свекра да постылого мужа. И все в песнях — свекр убит, муж брошен, а баба с дружком убежала. Не от плеток ли они на мужей лают?

   — Мало нам с людьми лаяться, еще и в доме воевать — когда жить? — махнул рукой новгородец — ну, будешь ты ее плеткой учить — много ли проку набьешь? Оттого бабы на Семик и поют песни про лютого свекра да постылого мужа. И все в песнях — свекр убит, муж брошен, а баба с дружком убежала. Не от плеток ли они на мужей лают?

   — новгородский гость · книга
7. «

   Завернули божьи ангелы солнце за леса, небо темным одеялом укрыли. Глянули с неба часты звездочки — то угодники святые у божьего престола свечки держат, за грехи наши молятся. Месяц меж них дозором идет, как царь Давид с гуслями. Тихо в степи. Лишь ветер траву мимоходом гладит, да ночная птица пропащей душой стонет. В небе престол серебряный, там Богородица сидит, о мире человечьем печалуется. И несут ей волхвы небесные, как давно на земле, дары царские — тянут к престолу ларцы раскрытые да чаши полные, а сами слово сказать хотят — вот-вот из груди вырвется.

   Завернули божьи ангелы солнце за леса, небо темным одеялом укрыли. Глянули с неба часты звездочки — то угодники святые у божьего престола свечки держат, за грехи наши молятся. Месяц меж них дозором идет, как царь Давид с гуслями. Тихо в степи. Лишь ветер траву мимоходом гладит, да ночная птица пропащей душой стонет. В небе престол серебряный, там Богородица сидит, о мире человечьем печалуется. И несут ей волхвы небесные, как давно на земле, дары царские — тянут к престолу ларцы раскрытые да чаши полные, а сами слово сказать хотят — вот-вот из груди вырвется.

   — Мир языческой сказки. Книга 2. Сказание о Человеке · книга
8. «

   — Так вот, Богдан. У них в их священном писании так и сказано, как Саид сегодня верещал: кто иной веры — тот и не человек вовсе. Меж собой они честные да манерные, а вот иноверца обмануть, убить, или еще чего подлое учинить — у них и не грех вовсе, все их богом прощается. Но это на одной странице. Перелистни их писание чуть дальше — будут там слова о милости, смирении да честности. На все случаи жизни книжка: и на подлость оправдания найдутся, и на честность благословления. — Так а как же сами они с такой кашей в голове живут? — Знаешь Богдан... — Угоняй закурил — а я не знаю. Вот не знаю, и все. Никто и никогда не сможет быть уверен, что правильно объяснит нам, отчего честный становится подлым, радушный — убийцей, человек — нелюдью. Знаю только, что это — сплошь и рядом. И знаю, что нельзя на бесчеловечность глаза закрывать. Иначе до того момента дозакрываешься, когда бесчеловечность тебе эти самые глазки ножиком выковыряет. А еще точно знаю, что не нация, не вера определяет людское скотство, а одни только человеческие поступки. Беда лишь в том, что иногда самые гнусности та или иная группа людей объявляет эталоном своей веры или главными национальными чертами. Оппозицию вырезают, а терпилы и не то стерпят. Быть может и у ЭТИХ с самого начала в почете были честь, милость и доблесть, да кто его знает, где наперекосяк все пошло. Угоняй помолчал, собираясь мыслями, и закончил: — Я так думаю, боец. Быть честным, милостивым, доблестным — для низкой души это накладно и тяжело: удовольствиями жертвовать приходится, крысиной выгодой да безнаказанностью. Почета за праведность мало, выгоды — вообще никакой. Вот и думает всякая сволота, что для бога своего равноценно будет, если, вместо личной доблести да чести, просто инакомыслящих убивать. Это же проще, хоть и бесчестно. Проще да почетнее. И удовольствием своим крысиным жертвовать не нужно. Так через людскую халяву и скотинеют. И народы и веры. А так все или не так — уж не могу тебе, Богдан сказать.

   — Так вот, Богдан. У них в их священном писании так и сказано, как Саид сегодня верещал: кто иной веры — тот и не человек вовсе. Меж собой они честные да манерные, а вот иноверца обмануть, убить, или еще чего подлое учинить — у них и не грех вовсе, все их богом прощается. Но это на одной странице. Перелистни их писание чуть дальше — будут там слова о милости, смирении да честности. На все случаи жизни книжка: и на подлость оправдания найдутся, и на честность благословления. — Так а как же сами они с такой кашей в голове живут? — Знаешь Богдан... — Угоняй закурил — а я не знаю. Вот не знаю, и все. Никто и никогда не сможет быть уверен, что правильно объяснит нам, отчего честный становится подлым, радушный — убийцей, человек — нелюдью. Знаю только, что это — сплошь и рядом. И знаю, что нельзя на бесчеловечность глаза закрывать. Иначе до того момента дозакрываешься, когда бесчеловечность тебе эти самые глазки ножиком выковыряет. А еще точно знаю, что не нация, не вера определяет людское скотство, а одни только человеческие поступки. Беда лишь в том, что иногда самые гнусности та или иная группа людей объявляет эталоном своей веры или главными национальными чертами. Оппозицию вырезают, а терпилы и не то стерпят. Быть может и у ЭТИХ с самого начала в почете были честь, милость и доблесть, да кто его знает, где наперекосяк все пошло. Угоняй помолчал, собираясь мыслями, и закончил: — Я так думаю, боец. Быть честным, милостивым, доблестным — для низкой души это накладно и тяжело: удовольствиями жертвовать приходится, крысиной выгодой да безнаказанностью. Почета за праведность мало, выгоды — вообще никакой. Вот и думает всякая сволота, что для бога своего равноценно будет, если, вместо личной доблести да чести, просто инакомыслящих убивать. Это же проще, хоть и бесчестно. Проще да почетнее. И удовольствием своим крысиным жертвовать не нужно. Так через людскую халяву и скотинеют. И народы и веры. А так все или не так — уж не могу тебе, Богдан сказать.

   — Полковник Угоняев (Угоняй) · книга
9. «

   — У, сволочи, — кулаками машет кривой сапожник — чтоб вас палач четвертовал, а черти в аду крюком таскали! Ишь! Палку у меня отбирали, мол, не бей жену без вины! Моя жена и палка моя — что хочу, то и молочу! Я законный человек и налоги плачу! Неча меня геройствовать, не за что!

   — У, сволочи, — кулаками машет кривой сапожник — чтоб вас палач четвертовал, а черти в аду крюком таскали! Ишь! Палку у меня отбирали, мол, не бей жену без вины! Моя жена и палка моя — что хочу, то и молочу! Я законный человек и налоги плачу! Неча меня геройствовать, не за что!

   — сапожник Риги · книга
10. «

    Что утрется в стопервый раз? Пот с пылью или пот с кровью? Битва кипит — что каша в котле. Кто заварил — уж неведомо. Все сейчас у нее на расхлебе. И пора, пора бы уже разойтись по станам, выправляя ломаные доспехи да подбирая раненых. Разойтись, с боя похмельными, а поутру, на остывшую голову — мир выторговывать.

    Что утрется в стопервый раз? Пот с пылью или пот с кровью? Битва кипит — что каша в котле. Кто заварил — уж неведомо. Все сейчас у нее на расхлебе. И пора, пора бы уже разойтись по станам, выправляя ломаные доспехи да подбирая раненых. Разойтись, с боя похмельными, а поутру, на остывшую голову — мир выторговывать.

    — Мир языческой сказки. Книга 2. Сказание о Человеке · книга
11. «

    Скорчился на плоту обиженный сын. Умертвили враги его отца, обрекли на скитания мать, а ему горькое детство оставили. Нахлебался он того детства полной ложкой — до рвоты, до одури. Возмужал, пришел к родне просить свое, что отцу принадлежало, а родня ему порог показала, за своего не признала. Им отца его убийца оказался угоднее. Угоднее, да удобнее. Все для них сделает, когда разбоем его попрекнут. Всячески угодит, чтоб богатства краденого не потерять. А этот пришел — прямой да твердый — не согнуть, не сторговаться. Не нужны такие прямые.

    Скорчился на плоту обиженный сын. Умертвили враги его отца, обрекли на скитания мать, а ему горькое детство оставили. Нахлебался он того детства полной ложкой — до рвоты, до одури. Возмужал, пришел к родне просить свое, что отцу принадлежало, а родня ему порог показала, за своего не признала. Им отца его убийца оказался угоднее. Угоднее, да удобнее. Все для них сделает, когда разбоем его попрекнут. Всячески угодит, чтоб богатства краденого не потерять. А этот пришел — прямой да твердый — не согнуть, не сторговаться. Не нужны такие прямые.

    — Мир языческой сказки. Книга 2. Сказание о Человеке · книга
12. «

    — Меч твой добрый — не предаст в бою. Конь твой верный — не бросит хозяина. Вера наша крепка — избраны мы у бога. Дело тебе — с князем идти. Долю возьмешь — дому прибыток. Князь сприметит — ближником станешь. Да глуп не будь, не запамятуй, что за долей идешь, а не за смертью. Много у князя язычников, пусть они умирают.

    — Меч твой добрый — не предаст в бою. Конь твой верный — не бросит хозяина. Вера наша крепка — избраны мы у бога. Дело тебе — с князем идти. Долю возьмешь — дому прибыток. Князь сприметит — ближником станешь. Да глуп не будь, не запамятуй, что за долей идешь, а не за смертью. Много у князя язычников, пусть они умирают.

    — варяг Федор · книга
13. «

    И ведь сколько раз так! Не пять и не десять! Петро, как в бой, то ногу подвернет, то раненым застонет, а потом скажет — показалось! Вахтанг боя не боится, а отстреляет обойму — сидит, дескать — долг выполнил. Придут проверять — он гильзы да ствол в гари покажет. Мол, стрелял, да, а что не умер за родину — извините, в другой раз постараюсь! Савельич на него похож, да повадка другая. Этот, как в атаку идти — всех вперед пропустит. И ведь не предъявишь ему! Тоже ведь в огне побывал! А вот манера такая гниленькая имеется — расчет. Пропустить всех вперед под пули, глядишь — на тебя и не хватит.

    И ведь сколько раз так! Не пять и не десять! Петро, как в бой, то ногу подвернет, то раненым застонет, а потом скажет — показалось! Вахтанг боя не боится, а отстреляет обойму — сидит, дескать — долг выполнил. Придут проверять — он гильзы да ствол в гари покажет. Мол, стрелял, да, а что не умер за родину — извините, в другой раз постараюсь! Савельич на него похож, да повадка другая. Этот, как в атаку идти — всех вперед пропустит. И ведь не предъявишь ему! Тоже ведь в огне побывал! А вот манера такая гниленькая имеется — расчет. Пропустить всех вперед под пули, глядишь — на тебя и не хватит.

    — пулеметчик заградотряда Потенин · книга
14. «

    Вас царь Иван за бунт разогнал, да и нас на ваше место не за заслуги выставил. Без вас на Волхове никто слово против царя не скажет, без нас — на Клязьме. Тут мы чужие, неприживливые. А в Москве вместо нас татарам беглым цари чины-звания раздают. Москва татар боится — головы не поднимет, а татарам кроме царя деваться некуда — в родных улусах за разбой зарежут. Вот и не стало на Руси ни у кого силы, кроме московского царя. Всему стал самодержец. Что всю Русь рукой держит — может, и правильно. Да вот варежка татарская той руке не идет. А стряхни царь с руки ту варежку — где его сила будет?

    Вас царь Иван за бунт разогнал, да и нас на ваше место не за заслуги выставил. Без вас на Волхове никто слово против царя не скажет, без нас — на Клязьме. Тут мы чужие, неприживливые. А в Москве вместо нас татарам беглым цари чины-звания раздают. Москва татар боится — головы не поднимет, а татарам кроме царя деваться некуда — в родных улусах за разбой зарежут. Вот и не стало на Руси ни у кого силы, кроме московского царя. Всему стал самодержец. Что всю Русь рукой держит — может, и правильно. Да вот варежка татарская той руке не идет. А стряхни царь с руки ту варежку — где его сила будет?

    — новгородский гость · книга
15. «

    Это больно. Это чудовищно больно. Но, потом муть в голове вытесняет боль и становится легче дышать. И совершенно невозможно думать связно. Было понятно одно — ничья. Не было победителей в духовной битве за людей. Его слово победило фарисеев, ничего у них не оказалось, что ему противопоставить. Их мертвых текстов и ядовитых выпадов не хватило для того, чтобы зажечь толпу на освистание пророка. Но сейчас толпа осталась у них, а его вывели из игры. Его слово оказалось равноценно десятку солдат — именно столько прислали за ним. Это повод для мелкой гордости. Но это не победа.

    Это больно. Это чудовищно больно. Но, потом муть в голове вытесняет боль и становится легче дышать. И совершенно невозможно думать связно. Было понятно одно — ничья. Не было победителей в духовной битве за людей. Его слово победило фарисеев, ничего у них не оказалось, что ему противопоставить. Их мертвых текстов и ядовитых выпадов не хватило для того, чтобы зажечь толпу на освистание пророка. Но сейчас толпа осталась у них, а его вывели из игры. Его слово оказалось равноценно десятку солдат — именно столько прислали за ним. Это повод для мелкой гордости. Но это не победа.

    — Иисус Христос · книга
16. «

    Да сбросит баба твое главенство, если ты против ее мыслей править станешь. Скажет – «не сдюживаешь», да и начнет все кроить по-своему. Ладно ли, криво ли — главное, по ее розуму. Потому и говорю. Самая бабья враль это, будто хочет, чтоб муж над ней главой был! Так что главенствуй, стрелец, да на голове след каблука вытирай!

    Да сбросит баба твое главенство, если ты против ее мыслей править станешь. Скажет – «не сдюживаешь», да и начнет все кроить по-своему. Ладно ли, криво ли — главное, по ее розуму. Потому и говорю. Самая бабья враль это, будто хочет, чтоб муж над ней главой был! Так что главенствуй, стрелец, да на голове след каблука вытирай!

    — киевский гость · книга
17. «

    А ты глядишь. И вдруг понимаешь, что уже видел эти лица. Трусливая подлость делает их у людей одинаковыми. На одного взгляни — второго увидишь. И вот сейчас бежали, бежали в безопасное место прямо через тебя Петрухи, Вахтанги, Савельичи! Все они простительно хотели пожить! А вдали, брошенные ими, непростительно умирали Лешки и падали на землю молоденькие медсестры, не успевшие донести раненых.

    А ты глядишь. И вдруг понимаешь, что уже видел эти лица. Трусливая подлость делает их у людей одинаковыми. На одного взгляни — второго увидишь. И вот сейчас бежали, бежали в безопасное место прямо через тебя Петрухи, Вахтанги, Савельичи! Все они простительно хотели пожить! А вдали, брошенные ими, непростительно умирали Лешки и падали на землю молоденькие медсестры, не успевшие донести раненых.

    — пулеметчик заградотряда Потенин · книга