Топ-327 цитат Владимира Набокова

Ниже 327 цитат Владимира Набокова — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   ...мне самому трудно, но жду небесной благодати.

   ...мне самому трудно, но жду небесной благодати.
2. «

   В этой тишине я заснул, ослабев от счастия, о котором писать не умею, — и сон мой был полон тобой.

   В этой тишине я заснул, ослабев от счастия, о котором писать не умею, — и сон мой был полон тобой.

   — Гроза · книга
3. «

   Память человека близорука.

   Память человека близорука.

   — Защита Лужина · книга
4. «

   Беда не в том, что нам снится слишком необычайный сон: а в том, что мы его не можем сделать достаточно невероятным.

   Беда не в том, что нам снится слишком необычайный сон: а в том, что мы его не можем сделать достаточно невероятным.

   — Бледный огонь · книга
5. «

   Стояла та особая, тяжелая, глуховатая тишина, которая бывает, когда несколько человек молча сидят вокруг больного. Уже начинало светать, воздух в комнате как будто медленно линял...

   Стояла та особая, тяжелая, глуховатая тишина, которая бывает, когда несколько человек молча сидят вокруг больного. Уже начинало светать, воздух в комнате как будто медленно линял...

   — Машенька · книга
6. «

   Иногда я во сне покушаюсь на убийство. Но знаете, что случается? Держу, например, пистолет. Целюсь, например, в спокойного врага, проявляющего безучастный интерес к моим действиям. О да, я исправно нажимаю на собачку, но одна пуля за другой вяло выкатываются на пол из придурковатого дула. В этих моих снах у меня лишь одно желание – скрыть провал от врага, который, однако, медленно начинает сердиться.

   Иногда я во сне покушаюсь на убийство. Но знаете, что случается? Держу, например, пистолет. Целюсь, например, в спокойного врага, проявляющего безучастный интерес к моим действиям. О да, я исправно нажимаю на собачку, но одна пуля за другой вяло выкатываются на пол из придурковатого дула. В этих моих снах у меня лишь одно желание – скрыть провал от врага, который, однако, медленно начинает сердиться.

   — Гумберт Гумберт · книга
7. «

   Детство, о котором он никогда прежде не думал, отстраняя его с лёгким содроганием, чтобы не найти в нём дремлющих ужасов, унизительных обид, оказывалось ныне удивительно безопасным местом, где можно было совершить приятные, не лишённые пронзительной прелести экскурсии...

   Детство, о котором он никогда прежде не думал, отстраняя его с лёгким содроганием, чтобы не найти в нём дремлющих ужасов, унизительных обид, оказывалось ныне удивительно безопасным местом, где можно было совершить приятные, не лишённые пронзительной прелести экскурсии...

   — Защита Лужина · книга
8. «

   О чём я думаю? О падающих звёздах... Гляди, вон там одна, беззвучная, как дух, алмазною стезёй прорезывает воздух, и вот уж путь её — потух...

   О чём я думаю? О падающих звёздах... Гляди, вон там одна, беззвучная, как дух, алмазною стезёй прорезывает воздух, и вот уж путь её — потух...
9. «

   В листве березовой, осиновой, в конце аллеи у мостка, вдруг падал свет от платья синего, от василькового венка.

   В листве березовой, осиновой, в конце аллеи у мостка, вдруг падал свет от платья синего, от василькового венка.
10. «

    Я опять рыдал, пьянея от невозможного прошлого.

    Я опять рыдал, пьянея от невозможного прошлого.

    — Гумберт Гумберт · книга
11. «

    Каждый отдельный день в году подарен одному только человеку, самому счастливому; все остальные люди пользуются его днем, наслаждаясь солнцем или сердясь на дождь, но никогда не зная, кому день принадлежит по праву, и это их незнание приятно и смешно счастливцу.

    Каждый отдельный день в году подарен одному только человеку, самому счастливому; все остальные люди пользуются его днем, наслаждаясь солнцем или сердясь на дождь, но никогда не зная, кому день принадлежит по праву, и это их незнание приятно и смешно счастливцу.

    — Картофельный эльф · книга
12. «

    Ардалион пукнул губами.

    Ардалион пукнул губами.

    — Отчаяние · книга
13. «

    У меня был приятель, юноша, полный жизни, с лицом ангела и с мускулами пантеры, – он порезался, откупоривая бутылку, и через несколько дней умер. Ничего глупее этой смерти нельзя было себе представить, но вместе с тем… вместе с тем, – да, странно сказать, но это так: было бы менее художественно, доживи он до старости… Изюминка, пуанта жизни заключается иногда именно в смерти.

    У меня был приятель, юноша, полный жизни, с лицом ангела и с мускулами пантеры, – он порезался, откупоривая бутылку, и через несколько дней умер. Ничего глупее этой смерти нельзя было себе представить, но вместе с тем… вместе с тем, – да, странно сказать, но это так: было бы менее художественно, доживи он до старости… Изюминка, пуанта жизни заключается иногда именно в смерти.

    — Горн · книга
14. «

    Больше всего его поразило то, что с понедельника он будет Лужиным.

    Больше всего его поразило то, что с понедельника он будет Лужиным.

    — Защита Лужина · книга
15. «

    Я американский писатель, рождённый в России, получивший образование в Англии, где я изучал французскую литературу перед тем, как на пятнадцать лет переселиться в Германию. Моя голова разговаривает по-английски, моё сердце — по-русски, и моё ухо — по-французски.

    Я американский писатель, рождённый в России, получивший образование в Англии, где я изучал французскую литературу перед тем, как на пятнадцать лет переселиться в Германию. Моя голова разговаривает по-английски, моё сердце — по-русски, и моё ухо — по-французски.
16. «

    Что мне сказать вам, господа, о моем прошлом; я родился в краю, где идея свободы, понятие права, привычка доброго отношения к человеку подвергались холодному презрению и жестоко преследовались. По ходу истории те или другие правители иногда лицемерно выкрашивали стены общегосударственной тюрьмы в более благопристойный охряной оттенок и громко провозглашали дарование прав, которые в более счастливых странах разумеются сами собой; но то ли правами этими могли пользоваться одни тюремщики, то ли в них заключался какой-то скрытый порок, делавший их горше декретов самой неприкрытой деспотии. В том краю всякий, кто не был тираном, был рабом; а так как душа и все, что к ней относится, за человеком отрицалось, то применение физической боли считалось достаточным для управления и руководства человеческой природой… время от времени происходили события, именуемые революцией, которые превращали рабов в тиранов, а тех – в рабов… мрачная страна, господа, страшная, и если я в чем в сей жизни убежден, так это в том, что никогда не променяю свободу своего изгнания на злую пародию родины…

    Что мне сказать вам, господа, о моем прошлом; я родился в краю, где идея свободы, понятие права, привычка доброго отношения к человеку подвергались холодному презрению и жестоко преследовались. По ходу истории те или другие правители иногда лицемерно выкрашивали стены общегосударственной тюрьмы в более благопристойный охряной оттенок и громко провозглашали дарование прав, которые в более счастливых странах разумеются сами собой; но то ли правами этими могли пользоваться одни тюремщики, то ли в них заключался какой-то скрытый порок, делавший их горше декретов самой неприкрытой деспотии. В том краю всякий, кто не был тираном, был рабом; а так как душа и все, что к ней относится, за человеком отрицалось, то применение физической боли считалось достаточным для управления и руководства человеческой природой… время от времени происходили события, именуемые революцией, которые превращали рабов в тиранов, а тех – в рабов… мрачная страна, господа, страшная, и если я в чем в сей жизни убежден, так это в том, что никогда не променяю свободу своего изгнания на злую пародию родины…

    — Севастьян Найт · книга
17. «

    Всё было тихо, выжидательно тихо, казалось, что тишина не выдержит и вот-вот рассмеется.

    Всё было тихо, выжидательно тихо, казалось, что тишина не выдержит и вот-вот рассмеется.

    — Камера Обскура · книга
18. «

    Рай представлялся мне именно так: молчанье и слезы, и теплый шелк твоих колен.

    Рай представлялся мне именно так: молчанье и слезы, и теплый шелк твоих колен.

    — Благость · книга
19. «

    О, дайте мне хоть разок посентиментальничать. Я так устал быть циником!

    О, дайте мне хоть разок посентиментальничать. Я так устал быть циником!

    — Гумберт Гумберт · книга
20. «

    Ненавижу общие идеи. Посему ни разу в жизни не подписал ни одного манифеста и не был членом ни единого клуба. Кроме теннисного. И коллекционеров бабочек.

    Ненавижу общие идеи. Посему ни разу в жизни не подписал ни одного манифеста и не был членом ни единого клуба. Кроме теннисного. И коллекционеров бабочек.