Топ-363 цитаты Владимира Набокова

Ниже 363 цитаты Владимира Набокова — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Притворяется, подумал я, притворяется верно, чтобы избежать моих ласк; меня сжигала страсть, но бедняжка принялась очень как-то нудно хныкать, когда я полез к ней.

   Притворяется, подумал я, притворяется верно, чтобы избежать моих ласк; меня сжигала страсть, но бедняжка принялась очень как-то нудно хныкать, когда я полез к ней.

   — Гумберт Гумберт · книга
2. «

   Литература — это феномен языка, а не идей.

   Литература — это феномен языка, а не идей.
3. «

   Простая, как Божье прощенье, прозрачная ширится даль. Ах, осень, мое упоенье, моя золотая печаль!

   Простая, как Божье прощенье, прозрачная ширится даль. Ах, осень, мое упоенье, моя золотая печаль!
4. «

   Мы бы предпочли никогда прежде не знать соседа — отставного торговца сосисками — если бы оказалось, что он только что выпустил сборник стихов, непревзойдённых никем в этом веке.

   Мы бы предпочли никогда прежде не знать соседа — отставного торговца сосисками — если бы оказалось, что он только что выпустил сборник стихов, непревзойдённых никем в этом веке.

   — Гумберт Гумберт · книга
5. «

   — Это была моя Ло. А вот мои лилии. — Да, да. Они дивные, дивные, дивные.

   — Это была моя Ло. А вот мои лилии. — Да, да. Они дивные, дивные, дивные.

   — Гумберт Гумберт · книга
6. «

   Я опять рыдал, пьянея от невозможного прошлого.

   Я опять рыдал, пьянея от невозможного прошлого.

   — Гумберт Гумберт · книга
7. «

   Посредине довольно открытой груди краснелся от душки вниз треугольник веснушчатого загара, — <...> — бледная, тонкая, в небесного цвета прожилках.

   Посредине довольно открытой груди краснелся от душки вниз треугольник веснушчатого загара, — <...> — бледная, тонкая, в небесного цвета прожилках.

   — Приглашение на казнь · книга
8. «

   Знать, что перед сном ты можешь почитать хорошую книгу, — разве это не самое приятное из всех возможных ощущений?

   Знать, что перед сном ты можешь почитать хорошую книгу, — разве это не самое приятное из всех возможных ощущений?
9. «

   Живи. Не жалуйся, не числи ни лет минувших, ни планет, и стройные сольются мысли в ответ единый: смерти нет.

   Живи. Не жалуйся, не числи ни лет минувших, ни планет, и стройные сольются мысли в ответ единый: смерти нет.
10. «

    В голове моей вдруг грянуло солнце.

    В голове моей вдруг грянуло солнце.

    — Бледный огонь · книга
11. «

    Мы опять вступили в борьбу. Мы катались по всему ковру, в обнимку, как двое огромных беспомощных детей. Он был наг под халатом, от него мерзко несло козлом, и я задыхался, когда он перекатывался через меня. Я перекатывался через него. Мы перекатывались через меня. Они перекатывались через него. Мы перекатывались через себя.

    Мы опять вступили в борьбу. Мы катались по всему ковру, в обнимку, как двое огромных беспомощных детей. Он был наг под халатом, от него мерзко несло козлом, и я задыхался, когда он перекатывался через меня. Я перекатывался через него. Мы перекатывались через меня. Они перекатывались через него. Мы перекатывались через себя.

    — Гумберт Гумберт · книга
12. «

    ... Полураздавленный окурок — она никогда не добивала окурок — с живучим упорством пускал из пепельницы вверх тонкую, прямую струю дыма; маленькое воздушное замешательство, и опять — прямо и тонко.

    ... Полураздавленный окурок — она никогда не добивала окурок — с живучим упорством пускал из пепельницы вверх тонкую, прямую струю дыма; маленькое воздушное замешательство, и опять — прямо и тонко.

    — Отчаяние · книга
13. «

    Я был совершенно пуст, как прозрачный сосуд, ожидающий неизвестного, но неизбежного содержания.

    Я был совершенно пуст, как прозрачный сосуд, ожидающий неизвестного, но неизбежного содержания.

    — Отчаяние · книга
14. «

    Но начал-то я было писать другую вещь — и ничего не вышло, — яростно разорвал пять страниц. А теперь ничего, покатилось — может быть даже колесиками оторвусь от земли и побежит по бумаге та двукрылая тень, ради которой только и стоит писать.

    Но начал-то я было писать другую вещь — и ничего не вышло, — яростно разорвал пять страниц. А теперь ничего, покатилось — может быть даже колесиками оторвусь от земли и побежит по бумаге та двукрылая тень, ради которой только и стоит писать.
15. «

    Если я буду думать, что со мной ничего не случилось, то со мной случится самое худшее. Всё в жизни всегда случается наоборот.

    Если я буду думать, что со мной ничего не случилось, то со мной случится самое худшее. Всё в жизни всегда случается наоборот.

    — Подлец · книга
16. «

    И после, — может быть, больше всего именно после, — буду тебя любить, — и когда-нибудь состоится между нами истинное, исчерпывающее объяснение, — и тогда уж как-нибудь мы сложимся с тобой, приставим себя друг к дружке, решим головоломку: провести из такой-то точки в такую-то... чтобы ни разу... или — не отнимая карандаша... или еще как-нибудь... соединим, проведем, и получится из меня и тебя тот единственный наш узор, по которому я тоскую.

    И после, — может быть, больше всего именно после, — буду тебя любить, — и когда-нибудь состоится между нами истинное, исчерпывающее объяснение, — и тогда уж как-нибудь мы сложимся с тобой, приставим себя друг к дружке, решим головоломку: провести из такой-то точки в такую-то... чтобы ни разу... или — не отнимая карандаша... или еще как-нибудь... соединим, проведем, и получится из меня и тебя тот единственный наш узор, по которому я тоскую.

    — Цинциннат · книга
17. «

    Что мне сказать вам, господа, о моем прошлом; я родился в краю, где идея свободы, понятие права, привычка доброго отношения к человеку подвергались холодному презрению и жестоко преследовались. По ходу истории те или другие правители иногда лицемерно выкрашивали стены общегосударственной тюрьмы в более благопристойный охряной оттенок и громко провозглашали дарование прав, которые в более счастливых странах разумеются сами собой; но то ли правами этими могли пользоваться одни тюремщики, то ли в них заключался какой-то скрытый порок, делавший их горше декретов самой неприкрытой деспотии. В том краю всякий, кто не был тираном, был рабом; а так как душа и все, что к ней относится, за человеком отрицалось, то применение физической боли считалось достаточным для управления и руководства человеческой природой… время от времени происходили события, именуемые революцией, которые превращали рабов в тиранов, а тех – в рабов… мрачная страна, господа, страшная, и если я в чем в сей жизни убежден, так это в том, что никогда не променяю свободу своего изгнания на злую пародию родины…

    Что мне сказать вам, господа, о моем прошлом; я родился в краю, где идея свободы, понятие права, привычка доброго отношения к человеку подвергались холодному презрению и жестоко преследовались. По ходу истории те или другие правители иногда лицемерно выкрашивали стены общегосударственной тюрьмы в более благопристойный охряной оттенок и громко провозглашали дарование прав, которые в более счастливых странах разумеются сами собой; но то ли правами этими могли пользоваться одни тюремщики, то ли в них заключался какой-то скрытый порок, делавший их горше декретов самой неприкрытой деспотии. В том краю всякий, кто не был тираном, был рабом; а так как душа и все, что к ней относится, за человеком отрицалось, то применение физической боли считалось достаточным для управления и руководства человеческой природой… время от времени происходили события, именуемые революцией, которые превращали рабов в тиранов, а тех – в рабов… мрачная страна, господа, страшная, и если я в чем в сей жизни убежден, так это в том, что никогда не променяю свободу своего изгнания на злую пародию родины…

    — Севастьян Найт · книга
18. «

    Духовное и телесное сливалось в нашей любви в такой совершенной мере, какая и не снилась нынешним на все просто смотрящим подросткам с их нехитрыми чувствами и штампованными мозгами.

    Духовное и телесное сливалось в нашей любви в такой совершенной мере, какая и не снилась нынешним на все просто смотрящим подросткам с их нехитрыми чувствами и штампованными мозгами.

    — Гумберт Гумберт · книга
19. «

    Всё было тихо, выжидательно тихо, казалось, что тишина не выдержит и вот-вот рассмеется.

    Всё было тихо, выжидательно тихо, казалось, что тишина не выдержит и вот-вот рассмеется.

    — Камера Обскура · книга
20. «

    Почему-то я всё видел перед собой — образ дрожал и шелковисто поблёскивал на влажной сетчатке — яркую девочку двенадцати лет, сидящую на пороге и камушками звонко попадающую в пустую жестянку.

    Почему-то я всё видел перед собой — образ дрожал и шелковисто поблёскивал на влажной сетчатке — яркую девочку двенадцати лет, сидящую на пороге и камушками звонко попадающую в пустую жестянку.

    — Гумберт Гумберт · книга