95 цитат из книги «Фёдор Михайлович Достоевский. Идиот» для размышлений

Ниже 95 цитат из книги «Фёдор Михайлович Достоевский. Идиот»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Компания была чрезвычайно разнообразная и отличалась не только разнообразием, но и безобразием.

   Компания была чрезвычайно разнообразная и отличалась не только разнообразием, но и безобразием.
2. «

   Он человек действительно очень ученый, и я обрадовался, что с настоящим ученым буду говорить. Сверх того, он на редкость хорошо воспитанный человек, так что со мной говорил совершенно как с равным себе по знаниям и понятиям.

   Он человек действительно очень ученый, и я обрадовался, что с настоящим ученым буду говорить. Сверх того, он на редкость хорошо воспитанный человек, так что со мной говорил совершенно как с равным себе по знаниям и понятиям.

   — князь Мышкин · книга
3. «

   В последнее время и он меня мучил: всё это было натурально, люди и созданы, чтобы друг друга мучить.

   В последнее время и он меня мучил: всё это было натурально, люди и созданы, чтобы друг друга мучить.

   — Ипполит · книга
4. «

   Весьма часто правда кажется невозможною.

   Весьма часто правда кажется невозможною.

   — Ардалион Александрович Иволгин · книга
5. «

   Я, как размыслю, всегда умнее поступаю и говорю; я думаю, и ты тоже.

   Я, как размыслю, всегда умнее поступаю и говорю; я думаю, и ты тоже.

   — Лизавета Прокофьевна Епанчина · книга
6. «

   С тех пор все так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, всё, всё променяли за деньги, за низкую земную власть.

   С тех пор все так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, всё, всё променяли за деньги, за низкую земную власть.

   — князь Мышкин · книга
7. «

   Вечную жизнь я допускаю и, может быть, всегда допускал. Пусть зажжено сознание волею высшей силы, пусть оно оглянулось на мир и сказало: «я есмь!», и пусть ему вдруг предписано этою высшею силой уничтожиться, потому что там так для чего-то, — и даже без объяснения для чего, — это надо, пусть, я всё это допускаю, но опять-таки вечный вопрос: для чего при этом понадобилось смирение мое? Неужто нельзя меня просто съесть, не требуя от меня похвал тому, что меня съело? Неужели там и в самом деле кто-нибудь обидится тем, что я не хочу подождать двух недель? Не верю я этому; и гораздо уж вернее предположить, что тут просто понадобилась моя ничтожная жизнь, жизнь атома, для пополнения какой-нибудь всеобщей гармонии в целом, для какого-нибудь плюса и минуса, для какого-нибудь контраста и прочее, и прочее, точно так же, как ежедневно надобится в жертву жизнь множества существ, без смерти которых остальной мир не может стоять (хотя надо заметить, что это не очень великодушная мысль сама по себе). Но пусть! Я согласен, что иначе, то есть без беспрерывного поядения друг друга, устроить мир было никак невозможно; я даже согласен допустить, что ничего не понимаю в этом устройстве; но зато вот что я знаю наверно: Если уже раз мне дали сознать, что «я есмь», то какое мне дело до того, что мир устроен с ошибками, и что иначе он не может стоять? Кто же и за что меня после этого будет судить?

   Вечную жизнь я допускаю и, может быть, всегда допускал. Пусть зажжено сознание волею высшей силы, пусть оно оглянулось на мир и сказало: «я есмь!», и пусть ему вдруг предписано этою высшею силой уничтожиться, потому что там так для чего-то, — и даже без объяснения для чего, — это надо, пусть, я всё это допускаю, но опять-таки вечный вопрос: для чего при этом понадобилось смирение мое? Неужто нельзя меня просто съесть, не требуя от меня похвал тому, что меня съело? Неужели там и в самом деле кто-нибудь обидится тем, что я не хочу подождать двух недель? Не верю я этому; и гораздо уж вернее предположить, что тут просто понадобилась моя ничтожная жизнь, жизнь атома, для пополнения какой-нибудь всеобщей гармонии в целом, для какого-нибудь плюса и минуса, для какого-нибудь контраста и прочее, и прочее, точно так же, как ежедневно надобится в жертву жизнь множества существ, без смерти которых остальной мир не может стоять (хотя надо заметить, что это не очень великодушная мысль сама по себе). Но пусть! Я согласен, что иначе, то есть без беспрерывного поядения друг друга, устроить мир было никак невозможно; я даже согласен допустить, что ничего не понимаю в этом устройстве; но зато вот что я знаю наверно: Если уже раз мне дали сознать, что «я есмь», то какое мне дело до того, что мир устроен с ошибками, и что иначе он не может стоять? Кто же и за что меня после этого будет судить?

   — Ипполит Терентьев · книга
8. «

   Ведь теперь их всех такая жажда обуяла, так их разбирает на деньги, что они словно одурели. Сам ребенок, а уж лезет в ростовщики! А то намотает на бритву шелку, закрепит, да тихонько сзади и зарежет приятеля, как барана.

   Ведь теперь их всех такая жажда обуяла, так их разбирает на деньги, что они словно одурели. Сам ребенок, а уж лезет в ростовщики! А то намотает на бритву шелку, закрепит, да тихонько сзади и зарежет приятеля, как барана.

   — Настасья Филипповна · книга
9. «

   Кто от родной земли отказался, тот и от бога своего отказался.

   Кто от родной земли отказался, тот и от бога своего отказался.

   — князь Мышкин · книга
10. «

    Искажение идей и понятий встречается очень часто, есть гораздо более общий, чем частный случай, к несчастию.

    Искажение идей и понятий встречается очень часто, есть гораздо более общий, чем частный случай, к несчастию.

    — князь Мышкин · книга
11. «

    Мне вот все кажется, что на свете гораздо больше воров, чем неворов.

    Мне вот все кажется, что на свете гораздо больше воров, чем неворов.

    — Фердыщенко · книга
12. «

    В сильные минуты ощущения радости ему всегда становилось грустно, он сам не знал отчего.

    В сильные минуты ощущения радости ему всегда становилось грустно, он сам не знал отчего.
13. «

    У нас все обличают. Родители первые на попятный и сами своей прежней морали стыдятся. Вон, в Москве, родитель уговаривал сына ни перед чем не отступать для добывания денег.

    У нас все обличают. Родители первые на попятный и сами своей прежней морали стыдятся. Вон, в Москве, родитель уговаривал сына ни перед чем не отступать для добывания денег.

    — Коля Иволгин · книга
14. «

    О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым?

    О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым?

    — князь Мышкин · книга
15. «

    Князь вовсе не «дурачок» и никогда таким не был, а насчет значения, — то ведь еще бог знает в чем будет полагаться, чрез несколько лет, значение порядочного человека у нас в России: в прежних ли обязательных успехах по службе или в чем другом?

    Князь вовсе не «дурачок» и никогда таким не был, а насчет значения, — то ведь еще бог знает в чем будет полагаться, чрез несколько лет, значение порядочного человека у нас в России: в прежних ли обязательных успехах по службе или в чем другом?

    — Лизавета Прокофьевна Епанчина · книга
16. «

    …вот и урок: не судить, не имея опыта.

    …вот и урок: не судить, не имея опыта.

    — князь Мышкин · книга
17. «

    И с чего я взял давеча, что вы идиот! Вы замечаете то, чего другие никогда не заметят. С вами поговорить бы можно, но... лучше не говорить!

    И с чего я взял давеча, что вы идиот! Вы замечаете то, чего другие никогда не заметят. С вами поговорить бы можно, но... лучше не говорить!

    — Гаврила Ардалионович Иволгин · книга
18. «

    Перед ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и бесконечный, которому конца-краю нет. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой.

    Перед ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и бесконечный, которому конца-краю нет. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой.
19. «

    Изобретатели и гении почти всегда при начале своего поприща (а очень часто и в конце) считались в обществе не более как дураками, — это уж самое рутинное замечание, слишком всем известное.

    Изобретатели и гении почти всегда при начале своего поприща (а очень часто и в конце) считались в обществе не более как дураками, — это уж самое рутинное замечание, слишком всем известное.
20. «

    Она сознательно в воду или под нож идет, за тебя выходя. Разве может быть это? Кто сознательно в воду или под нож идет?

    Она сознательно в воду или под нож идет, за тебя выходя. Разве может быть это? Кто сознательно в воду или под нож идет?

    — князь Мышкин · книга