140 цитат из книги «Фёдор Михайлович Достоевский. Подросток», ставших крылатыми

Ниже 140 цитат из книги «Фёдор Михайлович Достоевский. Подросток»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Главное — почтительность, эта скромная почтительность, которая необходима для высшего равенства, мало того, без которой, по-моему, не достигнешь и первенства.

   Главное — почтительность, эта скромная почтительность, которая необходима для высшего равенства, мало того, без которой, по-моему, не достигнешь и первенства.

   — Андрей Петрович Версилов · книга
2. «

   Кто лишь чуть-чуть не глуп, тот не может жить и не презирать себя, честен он или бесчестен — это всё равно. Любить своего ближнего и не презирать его — невозможно. По-моему, человек создан с физической невозможностью любить своего ближнего.

   Кто лишь чуть-чуть не глуп, тот не может жить и не презирать себя, честен он или бесчестен — это всё равно. Любить своего ближнего и не презирать его — невозможно. По-моему, человек создан с физической невозможностью любить своего ближнего.

   — Андрей Петрович Версилов · книга
3. «

   Чтобы писать толково, мало одного желания.

   Чтобы писать толково, мало одного желания.

   — Аркадий Долгорукий · книга
4. «

   Тем-то и безнравственная родственная любовь, что она — не заслуженная. Любовь надо заслужить.

   Тем-то и безнравственная родственная любовь, что она — не заслуженная. Любовь надо заслужить.

   — Аркадий Долгорукий · книга
5. «

   Тайное сознание могущества нестерпимо приятнее явного господства.

   Тайное сознание могущества нестерпимо приятнее явного господства.
6. «

   Простейшие идеи понимаются всех труднее.

   Простейшие идеи понимаются всех труднее.

   — Аркадий Долгорукий · книга
7. «

   Странно, во мне всегда была и, может быть с самого первого детства, такая черта: коли уж мне сделали зло, восполнили его окончательно, оскорбили до последних пределов, то всегда тут же являлось у меня неутолимое желание пассивно подчиниться оскорблению и даже пойти вперед желаниям обидчика.

   Странно, во мне всегда была и, может быть с самого первого детства, такая черта: коли уж мне сделали зло, восполнили его окончательно, оскорбили до последних пределов, то всегда тут же являлось у меня неутолимое желание пассивно подчиниться оскорблению и даже пойти вперед желаниям обидчика.

   — Аркадий Долгорукий · книга
8. «

   Я не могу не уважать моего дворянства. У нас создался веками какой-то еще нигде не виданный культурный тип, которого нет в целом мире — тип всемирного боления за всех.

   Я не могу не уважать моего дворянства. У нас создался веками какой-то еще нигде не виданный культурный тип, которого нет в целом мире — тип всемирного боления за всех.

   — Андрей Петрович Версилов · книга
9. «

   С двенадцати лет, я думаю, то есть почти с зарождения правильного сознания, я стал не любить людей. Не то что не любить, а как-то стали они мне тяжелы.

   С двенадцати лет, я думаю, то есть почти с зарождения правильного сознания, я стал не любить людей. Не то что не любить, а как-то стали они мне тяжелы.

   — Аркадий Долгорукий · книга
10. «

    Странное свойство, я способен ненавидеть места и предметы точно как будто людей.

    Странное свойство, я способен ненавидеть места и предметы точно как будто людей.

    — Аркадий Долгорукий · книга
11. «

    Есть три рода подлецов на свете: подлецы наивные, то есть убежденные, что их подлость есть высочайшее благородство, подлецы стыдящиеся, то есть стыдящиеся собственной подлости, но при непременном намерении все-таки ее докончить, и, наконец, просто подлецы, чистокровные подлецы.

    Есть три рода подлецов на свете: подлецы наивные, то есть убежденные, что их подлость есть высочайшее благородство, подлецы стыдящиеся, то есть стыдящиеся собственной подлости, но при непременном намерении все-таки ее докончить, и, наконец, просто подлецы, чистокровные подлецы.

    — Аркадий Долгорукий · книга
12. «

    У великих художников в их поэмах бывают иногда такие больные сцены, которые всю жизнь потом с болью припоминаются, — например, последний монолог Отелло у Шекспира, Евгений у ног Татьяны, или встреча беглого каторжника с ребенком, с девочкой, в холодную ночь, у колодца, в «Отверженных» Виктора Гюго.

    У великих художников в их поэмах бывают иногда такие больные сцены, которые всю жизнь потом с болью припоминаются, — например, последний монолог Отелло у Шекспира, Евгений у ног Татьяны, или встреча беглого каторжника с ребенком, с девочкой, в холодную ночь, у колодца, в «Отверженных» Виктора Гюго.

    — Андрей Петрович Версилов · книга
13. «

    Самое главное дело и самая скверная привычка в жизни, вредящая всему в каждом деле, это... это если зарисуешься.

    Самое главное дело и самая скверная привычка в жизни, вредящая всему в каждом деле, это... это если зарисуешься.

    — Аркадий Макарович Долгорукий · книга
14. «

    «Она и Ламберт — боже мой!» — думал я, в недоумении смотря на нее. Впрочем, скажу все: я даже до сих пор не умею судить ее; чувства ее действительно мог видеть один бог, а человек к тому же — такая сложная машина, что ничего не разберешь в иных случаях, и вдобавок к тому же, если этот человек — женщина.

    «Она и Ламберт — боже мой!» — думал я, в недоумении смотря на нее. Впрочем, скажу все: я даже до сих пор не умею судить ее; чувства ее действительно мог видеть один бог, а человек к тому же — такая сложная машина, что ничего не разберешь в иных случаях, и вдобавок к тому же, если этот человек — женщина.
15. «

    Есть простодушие, которое доверяется всем и каждому, не подозревая насмешки. Такие люди всегда ограниченны, ибо готовы выложить из сердца всё самое драгоценное пред первым встречным.

    Есть простодушие, которое доверяется всем и каждому, не подозревая насмешки. Такие люди всегда ограниченны, ибо готовы выложить из сердца всё самое драгоценное пред первым встречным.

    — Аркадий Долгорукий · книга
16. «

    Я — не литератор, литератором быть не хочу, и тащить внутренность души моей и красивое описание чувств на их литературный рынок почел бы неприличием и подлостью.

    Я — не литератор, литератором быть не хочу, и тащить внутренность души моей и красивое описание чувств на их литературный рынок почел бы неприличием и подлостью.

    — Аркадий Долгорукий · книга
17. «

    Все религии и все нравственности в мире сводятся на одно: «Надо любить добродетель и избегать пороков».

    Все религии и все нравственности в мире сводятся на одно: «Надо любить добродетель и избегать пороков».

    — Аркадий Долгорукий · книга
18. «

    Ныне без сытости собираем и с безумием расточаем, а тогда не будет ни сирот, ни нищих, ибо все мои, все родные, всех приобрел, всех до единого купил... Тогда и премудрость приобретешь не из единых книг токмо, а будешь с самим Богом лицом к лицу; и воссияет земля паче солнца, и не будет ни печали, ни воздыхания, а лишь единый бесценный рай...

    Ныне без сытости собираем и с безумием расточаем, а тогда не будет ни сирот, ни нищих, ибо все мои, все родные, всех приобрел, всех до единого купил... Тогда и премудрость приобретешь не из единых книг токмо, а будешь с самим Богом лицом к лицу; и воссияет земля паче солнца, и не будет ни печали, ни воздыхания, а лишь единый бесценный рай...
19. «

    Он, вследствие весьма обыкновенного факта, пришел к весьма необыкновенному заключению.

    Он, вследствие весьма обыкновенного факта, пришел к весьма необыкновенному заключению.

    — Дергачев · книга
20. «

    В наш век много людей попались впросак именно тем, что родились в наше время.

    В наш век много людей попались впросак именно тем, что родились в наше время.

    — Васин · книга