30 известных цитат из книги «Франц Вертфоллен. О Летучих змеях. Неаполь»

Ниже 30 цитат из книги «Франц Вертфоллен. О Летучих змеях. Неаполь»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Стакан с водой запотевал росой, роса сбегала на салфетку, оставляя там подмигивающие мордочки. Неаполитанское утро до десяти – свежо и резво, после – размерено и томно, как летнее море. Размятое тренировками тело лениво и тяжело, ветерок приятен, а внимание девушек слегка щекочет эго. Мягкий, мятный, банановый рай. Рай в кредит.

   Стакан с водой запотевал росой, роса сбегала на салфетку, оставляя там подмигивающие мордочки. Неаполитанское утро до десяти – свежо и резво, после – размерено и томно, как летнее море. Размятое тренировками тело лениво и тяжело, ветерок приятен, а внимание девушек слегка щекочет эго. Мягкий, мятный, банановый рай. Рай в кредит.

   — Франц · книга
2. «

   Наркотик бога – любовь.

   Наркотик бога – любовь.
3. «

   Какие бы выборы я ни делал, все их последствия – мои.

   Какие бы выборы я ни делал, все их последствия – мои.
4. «

   Из двенадцати прокаженных, которым Иисус сказал «излечитесь», вылечился лишь один – тот, кто догнал Христа и ответил ему «спасибо».

   Из двенадцати прокаженных, которым Иисус сказал «излечитесь», вылечился лишь один – тот, кто догнал Христа и ответил ему «спасибо».
5. «

   Не бывает провалов, бывают просто моменты, когда ты понимаешь — твоя дорожка научит тебя вдвое, а то втрое бо́льшему, чем ты ожидал.

   Не бывает провалов, бывают просто моменты, когда ты понимаешь — твоя дорожка научит тебя вдвое, а то втрое бо́льшему, чем ты ожидал.
6. «

   При чём тут возраст? Ты всегда в ответе за свои выборы. Если ты в шесть лет суёшь в розетку шпильку, то это закон естественного отбора.

   При чём тут возраст? Ты всегда в ответе за свои выборы. Если ты в шесть лет суёшь в розетку шпильку, то это закон естественного отбора.
7. «

   «И рай стекает по коже, когда, смыв соленую воду, устав от воды, разбрасываешь руки и ноги по махровости полотенец в теньке,

   «И рай стекает по коже, когда, смыв соленую воду, устав от воды, разбрасываешь руки и ноги по махровости полотенец в теньке,
8. «

   Когда ты, что остров, по которому тридцатиметровое цунами прогулялось, а потом ещё лава прошла. И вот ты лежишь – месиво сплошное, но слово за словом, мысль за мыслью, себя снова отстраиваешь – крепче. И больше. И лучше.

   Когда ты, что остров, по которому тридцатиметровое цунами прогулялось, а потом ещё лава прошла. И вот ты лежишь – месиво сплошное, но слово за словом, мысль за мыслью, себя снова отстраиваешь – крепче. И больше. И лучше.

   — Франц · книга
9. «

   Менее яркое тянется к более яркому. Менее сильное – к более сильному. Пустое – к тому, кто наполнит. Это как гравитация, с этой иерархией бесполезно бороться. По сути, это и есть гравитация – когда мелкие объекты притягиваются к большим. И здесь нет никаких глупых законов «равности», мол, каждому по его подобию. Людям к чертям не сдались их «подобия».

   Менее яркое тянется к более яркому. Менее сильное – к более сильному. Пустое – к тому, кто наполнит. Это как гравитация, с этой иерархией бесполезно бороться. По сути, это и есть гравитация – когда мелкие объекты притягиваются к большим. И здесь нет никаких глупых законов «равности», мол, каждому по его подобию. Людям к чертям не сдались их «подобия».
10. «

    И тогда я почувствовала силу. Я впервые почувствовала власть. Этот мопс, пусть обиженно, но будет делать всё, что ему скажут, если говорить я буду, как хозяйка, твердо. И я тогда этого ещё совсем не умела, но само проживание этой истины освобождало. Все свои восемнадцать лет я жила с неосознанной верой, что у жизни есть какая-то азбука правил. И тут я поняла, что так живут все. Даже самые серьезные мужчины. Значит, я могу писать эти правила. И буду. Вот он – оргазм вседозволенности. Момент, когда ты вся принадлежишь исключительно себе. Когда ты божественно целостна и рассматриваешь мир, как покорные тебе декорации.

    И тогда я почувствовала силу. Я впервые почувствовала власть. Этот мопс, пусть обиженно, но будет делать всё, что ему скажут, если говорить я буду, как хозяйка, твердо. И я тогда этого ещё совсем не умела, но само проживание этой истины освобождало. Все свои восемнадцать лет я жила с неосознанной верой, что у жизни есть какая-то азбука правил. И тут я поняла, что так живут все. Даже самые серьезные мужчины. Значит, я могу писать эти правила. И буду. Вот он – оргазм вседозволенности. Момент, когда ты вся принадлежишь исключительно себе. Когда ты божественно целостна и рассматриваешь мир, как покорные тебе декорации.
11. «

    Если танец Солнца тебя чему-то и учит, так это тому, что за болью есть жизнь. Ты думаешь, боль – конец, а это даже не начало. Тебе ещё плясать и плясать. И ты привыкаешь к боли, и только когда она больше не отвлекает тебя, только тогда ты свободен от страха.

    Если танец Солнца тебя чему-то и учит, так это тому, что за болью есть жизнь. Ты думаешь, боль – конец, а это даже не начало. Тебе ещё плясать и плясать. И ты привыкаешь к боли, и только когда она больше не отвлекает тебя, только тогда ты свободен от страха.
12. «

    Мы все застреваем в чём-то одном. Как печенье в формочке. Вот ты себя выпек в виде звёздочки, и теперь иное что-либо, даже если ты чувствуешь это что-то иное – тебе его не проявить. Но вот ты – только сегодня ты вскочила там наверху – потрошить! А ты ведь не будешь. Ты и мухи не выпотрошишь. Формочка у тебя уже не та. Печенье легче сломать, чем изменить в форме. Как бы мне, как бы тебе ни хотелось потрошить уродов, мы с тобой об этом только болтаем. Потому что уже пропеклись как… не знаю… дурочки с переулочка.

    Мы все застреваем в чём-то одном. Как печенье в формочке. Вот ты себя выпек в виде звёздочки, и теперь иное что-либо, даже если ты чувствуешь это что-то иное – тебе его не проявить. Но вот ты – только сегодня ты вскочила там наверху – потрошить! А ты ведь не будешь. Ты и мухи не выпотрошишь. Формочка у тебя уже не та. Печенье легче сломать, чем изменить в форме. Как бы мне, как бы тебе ни хотелось потрошить уродов, мы с тобой об этом только болтаем. Потому что уже пропеклись как… не знаю… дурочки с переулочка.
13. «

    ФРАНЦ: Иногда самый короткий путь не самый простой, а самый простой далеко не самый короткий.

    ФРАНЦ: Иногда самый короткий путь не самый простой, а самый простой далеко не самый короткий.
14. «

    Никогда крохотным обезьянкам не признать, что рассудок не их часть, как рука или нога, но даётся в аренду. Ум, хватка, воля – всё даётся тебе в аренду, и если ты не используешь их, не вкладываешь с умом, они ускользают сквозь твои оцепеневшие пальцы, и тогда остается лишь быть свидетелем, как то, что было легко и внятно вчера, становится неподъемным сегодня.

    Никогда крохотным обезьянкам не признать, что рассудок не их часть, как рука или нога, но даётся в аренду. Ум, хватка, воля – всё даётся тебе в аренду, и если ты не используешь их, не вкладываешь с умом, они ускользают сквозь твои оцепеневшие пальцы, и тогда остается лишь быть свидетелем, как то, что было легко и внятно вчера, становится неподъемным сегодня.
15. «

    Он кружил её, даря миру оттенки горечи.

    Он кружил её, даря миру оттенки горечи.
16. «

    Настолько ли улучшает людей смерть? Когда всё уже случилось и состоялось? И не к этому ли они стремятся столь неистово, протирая штаны всезнающими ослами в кабинетах – не к этому ли они стремятся – засесть, окаменеть в тишине и больше ни с чем, никогда не взаимодействовать, ничего не решать, не оттого ли это им так притягательно, что то единственное их состояние, в котором они не отталкивающи?

    Настолько ли улучшает людей смерть? Когда всё уже случилось и состоялось? И не к этому ли они стремятся столь неистово, протирая штаны всезнающими ослами в кабинетах – не к этому ли они стремятся – засесть, окаменеть в тишине и больше ни с чем, никогда не взаимодействовать, ничего не решать, не оттого ли это им так притягательно, что то единственное их состояние, в котором они не отталкивающи?
17. «

    Я осязал неосязаемые прутья своей мысленной клетки.

    Я осязал неосязаемые прутья своей мысленной клетки.
18. «

    ГЕРБЕРТ: Замрите! Вы – великолепны.

    ГЕРБЕРТ: Замрите! Вы – великолепны.

    — Герберт · книга
19. «

    Настолько ли улучшает людей смерть? Когда всё уже случилось и состоялось? И не к этому ли они стремятся столь неистово, протирая штаны всезнающими ослами в кабинетах – не к этому ли они стремятся – засесть, окаменеть в тишине и больше ни с чем, никогда не взаимодействовать, ничего не решать, не оттого ли это им так притягательно, что то единственное их состояние, в котором они не отталкивающи?

    Настолько ли улучшает людей смерть? Когда всё уже случилось и состоялось? И не к этому ли они стремятся столь неистово, протирая штаны всезнающими ослами в кабинетах – не к этому ли они стремятся – засесть, окаменеть в тишине и больше ни с чем, никогда не взаимодействовать, ничего не решать, не оттого ли это им так притягательно, что то единственное их состояние, в котором они не отталкивающи?
20. «

    Может, поэзия – это чувствовать то, что весь остальной планктон от пережатости не замечает.

    Может, поэзия – это чувствовать то, что весь остальной планктон от пережатости не замечает.