27 сильных цитат из книги «Франц Вертфоллен. Заметки для Штази. Ливан»

Собрали 27 цитат из книги «Франц Вертфоллен. Заметки для Штази. Ливан» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Не в спорах рождается истина — в деле.

   Не в спорах рождается истина — в деле.
2. «

   Картинками полуночных фильмов в старых кинотеатрах Нью-Йорка, которые смотришь вдвоем… или вчетвером на весь зал, обсуждая знакомых, сценарий, друг друга, любуясь запястьями, пальцами, ресницами, ища запах кожи её в складочках у её носа, розовый язычок котенка, соски-жемчужинки под тонкой блузкой, вдохи судорожно и выдохи в старом зале на старой улице в молодом по меркам Европы городе с бесконечным лесом из шпилей.

   Картинками полуночных фильмов в старых кинотеатрах Нью-Йорка, которые смотришь вдвоем… или вчетвером на весь зал, обсуждая знакомых, сценарий, друг друга, любуясь запястьями, пальцами, ресницами, ища запах кожи её в складочках у её носа, розовый язычок котенка, соски-жемчужинки под тонкой блузкой, вдохи судорожно и выдохи в старом зале на старой улице в молодом по меркам Европы городе с бесконечным лесом из шпилей.
3. «

   ФРАНЦ: Скучаешь? Усмехнулся. ГЕРБЕРТ: Ну так. Слегка. Как мозг по кислороду.

   ФРАНЦ: Скучаешь? Усмехнулся. ГЕРБЕРТ: Ну так. Слегка. Как мозг по кислороду.
4. «

   Что ещё раз доказывает – люди не способны любить идеи, религии. Люди любят людей. Ты за пророком идешь, а не за его убеждениями. Урод любую истину применять будет так, что трупное разложение приятней. А существо с сердцем-солнцем любой трупный яд в воду живую сутью своей превратит.

   Что ещё раз доказывает – люди не способны любить идеи, религии. Люди любят людей. Ты за пророком идешь, а не за его убеждениями. Урод любую истину применять будет так, что трупное разложение приятней. А существо с сердцем-солнцем любой трупный яд в воду живую сутью своей превратит.
5. «

   Опираясь на мачту, встаешь. Небо и море. Горизонт. Господи – совершенно, совершенно творение твое. Мое. Наше. Гори сердце и разливайся норвежскими, горькими фьордами! Боже, я обещаю, я буду тверд! На крови, на море, на небе, клянусь, отец, я не потеряю теперь памяти! О смерть моя, рыжая, славная, шепчет мне за плечом. Милая, ты сейчас возьмешь? «Рано».

   Опираясь на мачту, встаешь. Небо и море. Горизонт. Господи – совершенно, совершенно творение твое. Мое. Наше. Гори сердце и разливайся норвежскими, горькими фьордами! Боже, я обещаю, я буду тверд! На крови, на море, на небе, клянусь, отец, я не потеряю теперь памяти! О смерть моя, рыжая, славная, шепчет мне за плечом. Милая, ты сейчас возьмешь? «Рано».
6. «

   И горе тому, кто верит в быстрые войны.

   И горе тому, кто верит в быстрые войны.
7. «

   Если ты просто дашь деньги, это не счастье. Нищим милостыня, другим должно труд. Не нищий берет милостыню, без труда, становится богатым? Нет. Нищим.

   Если ты просто дашь деньги, это не счастье. Нищим милостыня, другим должно труд. Не нищий берет милостыню, без труда, становится богатым? Нет. Нищим.
8. «

   Только в том-то и загвоздка, наука – это же не перемывка колбочек, рутинные расчеты – это мысль. А когда мысли нет, даже если есть расчеты и колбочки – это уже не наука.

   Только в том-то и загвоздка, наука – это же не перемывка колбочек, рутинные расчеты – это мысль. А когда мысли нет, даже если есть расчеты и колбочки – это уже не наука.
9. «

   АДА: Ну, там вдруг… Смотри, если я тебя увижу однажды в Марселе, или Марокко, или Испании на набережной во всяких там ресторанах – смокинг, жена… знаешь, что я подумаю?

   АДА: Ну, там вдруг… Смотри, если я тебя увижу однажды в Марселе, или Марокко, или Испании на набережной во всяких там ресторанах – смокинг, жена… знаешь, что я подумаю?

   — Франц · книга
10. «

    Занимать себя чем попало, лишь бы забить хоть чем-нибудь время – это жалко.

    Занимать себя чем попало, лишь бы забить хоть чем-нибудь время – это жалко.

    — Франц · книга
11. «

    Резное дерево перегородки, пористый камень стены и – Beata Maria, шерсть тонкая юбок её, Regina mea, солнце бьёт на неё через розу ветров, окрашивая в мозаику стекла разноцветного – роза роз в свете розы ветров. Из плоти передо мной. Трепетная. Веки как крылышки мышей летучих – тонки и нервны. Веки как крылышки. Глаза томны. Волосы выбились из убора. Каштановы, мягки. Волосы выбились ореолом. Salve!

    Резное дерево перегородки, пористый камень стены и – Beata Maria, шерсть тонкая юбок её, Regina mea, солнце бьёт на неё через розу ветров, окрашивая в мозаику стекла разноцветного – роза роз в свете розы ветров. Из плоти передо мной. Трепетная. Веки как крылышки мышей летучих – тонки и нервны. Веки как крылышки. Глаза томны. Волосы выбились из убора. Каштановы, мягки. Волосы выбились ореолом. Salve!
12. «

    Юность вне времени.

    Юность вне времени.
13. «

    — Вы очень странный молодой человек. — Я – странен, вы – прекрасны, что еще нужно для счастья?

    — Вы очень странный молодой человек. — Я – странен, вы – прекрасны, что еще нужно для счастья?
14. «

    Цель выше гордыни. Когда ради победы надо «полунагим и раны открывая», значит, будут и нагота, и раны. И победа.

    Цель выше гордыни. Когда ради победы надо «полунагим и раны открывая», значит, будут и нагота, и раны. И победа.
15. «

    Молчание. Дошли до ворот и встали. Так хотелось… хотелось… хотелось просто сделать что-то хорошее. Боже мой, как это надо, чтоб кто-нибудь в этом мире наполнял тебя добротой! Желанием делать что-то хорошее. Тихим и неизбывным, как летние сумерки.

    Молчание. Дошли до ворот и встали. Так хотелось… хотелось… хотелось просто сделать что-то хорошее. Боже мой, как это надо, чтоб кто-нибудь в этом мире наполнял тебя добротой! Желанием делать что-то хорошее. Тихим и неизбывным, как летние сумерки.

    — Франц · книга
16. «

    Европейцы же видели в девочке – мягкость: ровную-ровную кожу, медную, чудом пока еще солнцем в грязно-пятнистое нечто не превращенную. Глаза – на все лицо. Еще полгода и было бы поздно: лицо потеряло бы свежесть, покрылось пятнами, глаза уменьшились, а черты обрели ту вульгарность арабских баб. Пока глаза были распахнуты

    Европейцы же видели в девочке – мягкость: ровную-ровную кожу, медную, чудом пока еще солнцем в грязно-пятнистое нечто не превращенную. Глаза – на все лицо. Еще полгода и было бы поздно: лицо потеряло бы свежесть, покрылось пятнами, глаза уменьшились, а черты обрели ту вульгарность арабских баб. Пока глаза были распахнуты
17. «

    — Ты хочешь с ним отношений?

    — Ты хочешь с ним отношений?
18. «

    Резное дерево перегородки, пористый камень стены и – Beata Maria, шерсть тонкая юбок её, Regina mea, солнце бьёт на неё через розу ветров, окрашивая в мозаику стекла разноцветного – роза роз в свете розы ветров. Из плоти передо мной. Трепетная. Веки как крылышки мышей летучих – тонки и нервны. Веки как крылышки. Глаза томны. Волосы выбились из убора. Каштановы, мягки. Волосы выбились ореолом. Salve!

    Резное дерево перегородки, пористый камень стены и – Beata Maria, шерсть тонкая юбок её, Regina mea, солнце бьёт на неё через розу ветров, окрашивая в мозаику стекла разноцветного – роза роз в свете розы ветров. Из плоти передо мной. Трепетная. Веки как крылышки мышей летучих – тонки и нервны. Веки как крылышки. Глаза томны. Волосы выбились из убора. Каштановы, мягки. Волосы выбились ореолом. Salve!
19. «

    Очень странная страна Ливан. По незнанию представляется выжженной и пустынной: руины, французы, жара, дикие, заросшие арабы в халатах и козы. Я учусь тут арабскому у водителей и посудомоек. Харкающийся язык, по крайней мере, у посудомоек. Сухой. Как ветер с песком. У них нет «вы», но все «любимые». Везде Аллах. Проникновение Аллаха в жизнь правоверного раз в тысячу больше, чем Христа – в католическую. Базарный язык, но с изысками. Нет у них «доброго утра». Есть утро светлое, сметанное, жирное, денежное, жасминовое, сладкое, в конце концов, но доброго – нет. Поэзия, с базарными отзвуками. «Приятного» аппетита нет тоже, арабы, похоже, не фанаты сдержанности. Им вообще понятие аппетита чуждо: кушать тут рады всегда, потому пожелания к еде здесь звучат как «да будет еда твоя вкушена с радостью и здоровьем», а пророк у них так и сказал – если что упадет во время еды, подбери и сожри, чтоб не досталась еда шайтану, и пальцы оближи, потому что не знаешь ты в каком куске пищи – благодать. Очень жирно, очень сладко, очень щедро...

    Очень странная страна Ливан. По незнанию представляется выжженной и пустынной: руины, французы, жара, дикие, заросшие арабы в халатах и козы. Я учусь тут арабскому у водителей и посудомоек. Харкающийся язык, по крайней мере, у посудомоек. Сухой. Как ветер с песком. У них нет «вы», но все «любимые». Везде Аллах. Проникновение Аллаха в жизнь правоверного раз в тысячу больше, чем Христа – в католическую. Базарный язык, но с изысками. Нет у них «доброго утра». Есть утро светлое, сметанное, жирное, денежное, жасминовое, сладкое, в конце концов, но доброго – нет. Поэзия, с базарными отзвуками. «Приятного» аппетита нет тоже, арабы, похоже, не фанаты сдержанности. Им вообще понятие аппетита чуждо: кушать тут рады всегда, потому пожелания к еде здесь звучат как «да будет еда твоя вкушена с радостью и здоровьем», а пророк у них так и сказал – если что упадет во время еды, подбери и сожри, чтоб не досталась еда шайтану, и пальцы оближи, потому что не знаешь ты в каком куске пищи – благодать. Очень жирно, очень сладко, очень щедро...
20. «

    Жизнь – боль, и умение наслаждаться болью в ней первейшая из необходимостей. Умение наслаждаться болью красиво, чтоб даже боль превращать в силу, что строит мир.

    Жизнь – боль, и умение наслаждаться болью в ней первейшая из необходимостей. Умение наслаждаться болью красиво, чтоб даже боль превращать в силу, что строит мир.