Дикий стервятник следит за больным городом, И за своё нездоровье мы все заплатим дорого. Машет крылами чёрными, сыпет острые перья; Лени, насилия, равнодушия и неверия. В клюве его – наши крики; Мы верещим от боли. Он пирует, и мы пировать ему сами позволили.
Ну чё, Отец? Давай налью, да ещё хлопнем? С душой споём нашей России гимн. Знаешь, только мне как-то неловко Перед тобой, батяня, ведь я слова забыл. А может, ты на самом деле мне добра желаешь? Да только я не верю тебе, устал от кары. Вот ты глава, красава, ситуацию-то знаешь, Навёл чуток порядок, но правосознание старое. Вместо свободы — тоталитарный нрав, Признаю обязанность, увы, но не имею прав. Рядом с этим, по сути, ценным понятием, Есть слово нигилизм. Так сложно убрать его.
В эту минуту на свет родилось больше ста человек, И пока ты дослушаешь песню, уже больше ста человек безвозвратно исчезнет. Это симфония жизни, оркестр круглой космической родины, Миллиарды сюжетов сплетаются, а до моментов в большую мелодию. И каждый пришедший сюда пассажир по билету найдя свое место, Даже при самых веселых раскладах не сможет сыграть вразрез с оркестром.
То, чего ты не видишь, дышит, живёт, растёт! То, чего ты не слышишь, с неба гремит. Вперёд! Ты не знаешь, но созвездия в спорах кипят! Ты не веришь, но кто-то искренне верит в тебя!
Собираешь шакалов, толпой идёшь против света?! Побойся бога, всё вернётся силой рикошета! Орудуешь базаром борзым? Но чем дальше, тем баче, На твой рык ответит увесистая подача.
А что, если я пережил бы всех кого знаю, кого так люблю? И меня бы держала Земля на себе, нестареющим попросту? В человеческом сроке увидел бы самый надежный уют И молил бы, чтоб мне подарили эту волшебную магию возраста.
Собираясь в дорогу, через плечо плюют, На земле чужой искать иной приют, Искать счастье иное на лакированных пляжах, А у меня зима берег с берегом вяжет.
Слово сильное, как Зевсовы стрелы, Сразу станет говном, если не скрепляется с делом. И сколько лет уже горят пламенные речи И все живем, как в стаде, как-то по-человечьи.