Дикий стервятник следит за больным городом, И за своё нездоровье мы все заплатим дорого. Машет крылами чёрными, сыпет острые перья; Лени, насилия, равнодушия и неверия. В клюве его – наши крики; Мы верещим от боли. Он пирует, и мы пировать ему сами позволили.
По хую абсолютно — хата моя с краю, Кого и на каком районе у вас убивают, А за свою жопу пикуй, чтоб была согрета. Дворовый лай не слыхать за стеклопакетом.
Кто не захочет перед смертью надышаться досыта, Кто не прыгнет в огонь, за деньгами и пылесосом, Кто схватит стрелы судьбы, налету, гордясь ожогами, Кто тонущему бросит жизнь свою на подмогу, Тот сохранит род, всякой стихии сильней, И на легендах о себе воспитает новых людей.
А что, если я пережил бы всех кого знаю, кого так люблю? И меня бы держала Земля на себе, нестареющим попросту? В человеческом сроке увидел бы самый надежный уют И молил бы, чтоб мне подарили эту волшебную магию возраста.
Да и какого хуя, с каких это капризов, Гондон в рясе учит меня с телевизора, Резать мне или простить ту или иную гниду, Был ли ты «батюшка» на ломах, когда нет выбора?! Когда измена давит, поцики двигают с клуба, Когда лежишь, скулишь, просишь оставить зубы, За тобой идти, отец, дело гиблое, Да и на Хитром полтос дают за Библию...
Идём ночами лунными, тело в болоте вязнет, И не закрыть нам рот даже после казни. Что с того, что нас не станет? Слышь, глаза протри, Мы останемся в ушах бойцов, в виде mp3.
Холодная комната стала теплой; я никуда не пропал, Не завязывал, я уходил за опытом. Когда-то что написано, стало кому-то близко — Это согревало, и я снова брался за лист.