Фима Полужид

Есть грамотные люди. Они не хотят, чтобы ихние портреты печатали в газете «Правда», таки имеют право.

Дава, я извиняюсь, но ты-таки босяк, некому задницу надрать. Пять пистолетов — не пачка папирос, они-таки стреляют. Ну ты же не окно в женской бане, зачем в тебе дырка?

— Ну шо, доктор, слыхать? — Фима, закрой рот с той стороны. Дай доктору спокойно сделать себе мненье. — Хорошо, пожалуйста. — Мне не мешает. — Вот видели? Интеллигентный человек!

— Я извиняюсь очень сильно, но где таких, как ты, родят? Нехайгора тебя привел, твой крестный! Поручился за тебя! — Вот только вас не надо! Кто будет мамку мою кормить, а? Вы, что ли?! Сами копейки платите, а на мне тыщи загребляете! — От здрасте! Тыщи!... Да я вкалываю, не разгибаясь! Тридцать инвалидов… кусок хлеба им даю, их семьям, их детям! А ты этот кусок украл, фашист! — Я фашист!? Да я сам чуть не погиб! Я жертва! Я такая ж жертва! — Ты не жертва, ты паскудник. Ты не лопатник у фраера сработал, ты друзей под пулю подвел…

Ты не гони мне, Сеня, не гони. Здесь Уголовный розыск, а не баня. Нема ни голых, ни дурных.

— А где у нас случилось? — Пара незаметных пустяков. Вам что-то захотелось, мадам Шмуклис? — Немножечко щепотку соли. Эмик, такое счастье, надыбал глоссика. — Скажите пожалуйста, два больших расстройства, надыбал глоссика? — Таки да. — Целого? Или одни плавнички? — Виляет хвостом как скаженный. — Так надо жарить. При такой густой жаре глоссик долго не выдержит. — А я за что?! Дак Эммик ухнул пачку соли в помойное ведро. — А шо, если помои посолить, они будут лучше пахнуть? — Ну я вас умоляю, Фима, вы же знаете за Эммика, он если не сломает, так уронит.

— Давид Гоцман, иди кидайся головой в навоз! Я вас не знаю. Мне неинтересно ходить с вами по одной Одессе. — Фима, ты говоришь обидно.

Сеня, друг. Не дай бог, конечно... Что ты мне истерику мастеришь? Ты посмотри вокруг и трезво содрогнись. Ты уже себе наговорил на вышку, теперь тяни на пролетарское снисхождение суда, мудрое, но несговорчивое.

Родя, скажу тебе как родному. Я нет-нет, да думаю: может, я неправильно жил? Надо же брать деньги у богатых и давать их бедным, а таким, как ты, давать по морде. Чтобы у мире была красота и гармония...

Так он с детства такие номера откалывал. На Пересипи как-то раз, три некрасивых пацана привстали на дороге как шлагбаум. Повытягали из карманов перья, кастеты и самые такие смелые стоят, с понтом на мордах сделать нам нехорошо. Так Дава ни разу не подумав, пожал им сходу челюсть. Они от такого здрасте, пообронили свой металлолом, схватили ноги в руки и до хаты, набрать таких ещё пять-шесть солистов для ансамбля.

Сема, верни награбленное в мозолистые руки. Тебе ещё с них кушать — сам подумай…

Дава, стой. Слушай, мы четыре года не замечали твой день рождения. Ты не хотел, я уважаю. А пятый я уже не хочу.

А там пришёл фашист, было чем заняться…

— Фима, вот мне дико интересно, с чего ты живешь? Нигде не работаешь, целый день болтаешься за нами как… — Я болтаюсь? А кто Сеньку Шалого расколол? Кто схрон с военными шмотками нарыл?! — Во! Хочешь нам помочь — шагай в постовые. Годик отстоишь, потом поговорим за твой перевод в УГРО… — Шо? Я — в уличные попки?! — А шо такого? Шо такого? Я цельный год был на подхвате! Цельный год! — Нет, мне это нравится! Я стою в кокарде у всей Одессы на глазах! И это униженье мне предлагает друг! Мой бывший лучший друг!

— Товарищ Гоцман! Товарищ Гоцман! Я думал, он тут под арестом, а он тут главный за закон? — Я кровью искупил, а ты румынам сбруи шил! — Из самой гнилой кожи! И трех евреев у себя скрывал! — Они на тебя и шили, кровосос! Зато вся Одесса знает! Ты им до сейчас не сказал, что война закончилася!

Провожать не надо, дорогу знаю. Адью вам с кисточкой!