Галина Ермолаевна Пересветова

— А где он? Чего сам не пришел? — А ему неудобно, у него характер такой робкий. — Ах, робкий? — Да, робкий. — Он робкий, она робкая. — Да. — А я из-за них страдать должна.

— Смотрю я на вас, и сердце мое опять подает тревожные звонки. — Какие звонки? — Тревожные.

— Погоняйте, Кузьма Апанасович, погоняйте, а то на ярмарку опоздаете. — Так то ж быки, а не мотоцикла! Шесть верст в час на полной скорости.

— Я хочу... Я хочу вам сказать, Галина Ермолаевна... — Говорите, товарищ Ворон. — Я хочу... Я хочу спросить вас, Галина Ермолаевна... — Спрашивайте, Гордей Гордеич. — Я хочу спросить вас: правда то, что вы вчера сказали Марко Даниловичу? — Правда. — Но вы ему сказали... вы ему сказали... — Я ему сказала, что люблю вас. — Галя! Галя! Галиночка!

— Украду я вас, ей-богу, украду! — Что-что? Не слышу. — Посажу на коня и увезу в свой колхоз. — А зачем же в ваш? У меня свой есть.

— Вовек почтение, Галина Ермолаевна. Не узнаете? — Как я могу вас не узнать, Гордей Гордеич? Да вас за версту узнаешь. — Неужели я такой заметный? — Усы у вас заметные. — Усы? Это для осанки. Я казак. — А теперь и казаки без усов больше ходят. — Ну а мне-то что? Я человек холостой, казак вольный. Захочу — и бороду отпущу. — Отпускайте хоть косы, Гордей Гордеич!

— А это правда? — Про что это вы, Денис Степанович? — Да про хомуты. — А! Правда! Вот и Гордей Гордеич может подтвердить. — Подтверждаю, факт. — Продают хомуты, а они только на голову ишаку лезут. — Позвольте, это что же выходит дело, что я ишак? — Ой, что вы! — Это же ты почему такого невысокого мнения о своей персоне, товарищ Ворон? — Это другие, Денис Степанович, о моей персоне невысокого мнения — те, которые тут разные песенки сочиняют.

И земля становится все краше, И душа все радостней поёт. Нам навстречу будущее наше, Словно солнце вешнее, встаёт! Словно солнце вешнее восходит, Чтоб весь мир согреть и обласкать. Наше счастье рядом с нами ходит, Нам его не надобно искать.

— Это мой завхоз. Вот мировой мужик, ни у кого такого завхоза нет! — Не хвастайтесь, Гордей Гордеич, не люблю, когда хвастаются. — Не любите? — Не люблю. — А-а... Это Вася Тузов, мой коневод. Ни у кого такого коневода нет. — Опять, Гордей Гордеич? — Не буду, не буду.

— Спасибо за приглашение, Галина Ермолаевна! Но только свадьбу придется отложить. — А зачем же ее откладывать, Гордей Гордеич? — А затем, что это грабеж! Своих героев не добились, так вы, значит, за чужих хватаетесь. Но я вам свой колхоз шатать не позволю! Это дело политическое. — Это дело их личное. Им жить вместе, а не нам с вами.

— Разговор будет о свадьбе. — О какой свадьбе? — О нашей. — Что?! — У нас с вами свадьба предстоит. — У нас с вами?! — У нас с вами как у председателей. — Ой, подождите. Не путайте мою голову. Чья свадьба? — Да я же говорю, наша. — Наша? — Ну да. У меня есть жених... — У вас есть жених?! Кто?! — Коля Ковылев, мой коневод, хороший парень. — Очень приятно. Поздравляю. — А у вас — невеста. — У меня невеста?! — Ага. — Кто?! — Да Даша Шелест. — Даша?! — Ага. — Да вы что, с ума сошли?! — А вы не шумите, ведь у них любовь. Тут помочь надо, а не препятствовать. — Ах вот оно что! Так. Понятно!

— Не могу я. Ворон расшумится, поднимет скандал, скажет, что я сманила его звеньевую. — Но ведь он же полюбил ее, Галина Ермолаевна. Полюбил, понимаете? — А она герой! Герой Социалистического труда. — Здравствуйте, выходит, значит, героев и любить нельзя? — Любить можно, переманивать нельзя.

Ошиблась я в вас, Гордей Гордеевич! Думала, шо вы переменились! А вы! Каким были, таким и остались!