Гильденстерн

– Может, поиграем в вопросы? – А что это даст? – Практику! – Не вопрос! Один – ноль. – Свинство. – Почему? – Я же ещё не начал. – Не вопрос. Два – ноль. – А это считается? – Что? – Это считается? – Очко. За повторение. Три – ноль. Кон.

Мы сжигаем мосты, по которым сюда мчимся, не имея других доказательств своего движения, кроме воспоминаний о запахе дыма и предположения, что он вызывал слёзы.

— А это кто? — Брат короля и дядя принца. — Не самый лучший брат… — Не самый лучший дядя, как покажет время.

— Знаете, мы скорей принадлежим к школе, для которой главное — это кровь, любовь и риторика... — Ладно, выбирайте сами... если тут есть из чего. — Это трудноразделимо, сэр. Ну, мы можем вам выдать кровь и любовь без риторики или кровь и риторику без любви; но я не могу дать вам любовь и риторику без крови. Кровь обязательна, сэр, — все это, в общем, кровь, знаете ли.

Человек, разговаривающий сам с собой, но со смыслом, не более безумен, чем человек, разговаривающий с другими, но несущий околесицу.

Жизнь, которой мы живем, близка к правде, как бельмо на глазу, и когда вдруг кто-то изменяет её — начинается гротеск.

Наверное был в самом начале какой-то момент, когда мы могли сказать «нет!»... но мы его пропустили.

– Так это был шанс? – То есть? – Когда встретили нас. – А, да. – Вы нас искали? – Что вы! – Тогда шанс. – Или судьба. – Наша или ваша? – Редко бывает одно без другого, сэр.

— Вот флейта, сыграйте на ней что-нибудь. — Принц, я не умею. — Но я прошу вас. — Но я не знаю, как за это взяться. — Это также просто как лгать: перебирайте отверстия пальцами, вдувайте ртом воздух и из неё польётся нежнейшая музыка.

Первое. Вероятность является фактором, действующим в рамках законов природы. Второе. Мы видим, что фактор вероятности не действует. Третье. В данный момент мы подвержены действию сверх — или противоестественных сил. Возражай!

— Что вы, актеры, вообще знаете о смерти? Мастера дешевой мелодрамы! Нельзя вообще передать смерть. Разве можно ее изобразить? — Наоборот. У нас это выходит лучше всего. У нас много талантов, и главный из них — талант к умиранию. Мы можем умирать героически, комически, иронически, неожиданно, медленно, отвратительно, очаровательно, а также с грохотом.

Гильденстерн: — Я не верю в Англию! Розенкранц: — И что же, это, по-твоему, шутка картографов?

Когда кто-то берёт тебя за руку и ведёт как ребёнка – хоть ты давно уже потерял невинность, – это словно тебя вознаграждают, словно получаешь добавочную порцию детства, – и как раз тогда, когда меньше всего ожидаешь, – словно приз за хорошее поведение – или за то, что вообще не имел детства...

— Гамлет не в себе. Надо разузнать что с ним. Он в меланхолии. В безумии. — В чем безумие? — Меланхоличен, мрачен, приступы угрюмости. В общем, безумие. Он сам с собой разговаривает, что было бы признаком безумия, если бы он говорил глупости, но это далеко не так. — Кажется, я понял. Тот кто разумно разговаривает сам с собой, не более безумен чем тот, кто несет вздор другим. Или столь же безумен. Разумно бредит.

Он сам признал, что не в своей тарелке, Но почему, не хочет говорить. Выпытыванию не поддается, Едва заходит о здоровье речь, Он ускользает с хитростью безумца.

— Согласно нашему опыту, всё заканчивается смертью. — Вашему опыту? Актеришки, я говорю о смерти, а вы её никогда не испытывали. Вы сотни раз умираете на сцене и тут же возвращаетесь в новой шляпе. После настоящей смерти никто не встает, не слышит аплодисменты, только тишина и потрепанная одежда. Вот она — смерть.