Главная героиня

Думать действительно вредно. Задумываться – напротив.

Человека, доведенного до безумия тоской и чувством вины. Пленника этого кошмарного дома, в котором его преследовало эхо ошибок и трагедий прошлого. В этом самом доме... Где нет места надежде. Где неоткуда ждать спасения.

Вы знаете, что такое умереть ещё до смерти? Сердце бьётся так сильно, что словно вырывается из грудной клетки, бьётся о лёгкие, не способные употреблять кислород. В глазах темнеет, и фейерверком стреляют миллиарды чёрных точек. Тело становится не послушным, будто тряпичным.

Любовные отношения – как воздушный творожок, уже знакомый вкус которого может быть видоизменен при помощи различных сухофруктов. В этот раз изюм, а в следующий – курага...

Концепция внешности — это что-то совершенно неестественное. Почему красноту губ или пятнарумянца на щеках мы признаём красивыми, а покрасневшие глаза или красные руки — это недостаток?

Да, любовь моя. Я так и не научилась петь, как ты, «Freedom» (Freedom, that’s what I need now, freedom to live), хотя и научилась жить без тебя. Я так и не разомкнула сжатые до белых костяшек кулаки, хотя ты призывал меня жить с пустыми руками, готовыми принимать. Я так и не перестала покупать по четыре яблока раз в два дня, хоть разумнее было бы покупать большой пакет раз в неделю. Разумность мне не понадобилась.

Да, после семидесятых годов люди явно расслабились. Похоже, нам приятнее каждый год совершенствовать процессоры для телефонов, но летать на тех же самолётах, что и пятьдесят лет назад. Наверное, это просто вопрос приоритетов.

Свою ненависть я держала под контролем. Она лежала смирно, готовая к прыжку в любую минуту, как дикая кошка, выслеживающая добычу: с полузакрытыми глазами и чуткими ушами, улавливающими малейшее движение, шепот или вздох.

— А что мы будем делать, если появится Архидемон? — Обделаемся мы, вот что.

Всё, что случается, прекрасно, так прекрасно, что может довести до безумия.

— Я бы хотела удержать навсегда эту вот минуту, никогда её не забыть. — Чему это комплимент — хорошей погоде или моему искусству водителя? — спросил он и засмеялся; так брат мог подшучивать над сестрой.

Только бы он был, только бы захотел быть, только бы не исчез.

— Значит, миссис Ван-Хоппер надоел Монте-Карло, — сказал он, — и она хочет вернуться домой. Я тоже. Она — в Нью-Йорк, я — в Мэндерли. Какое из этих мест предпочитаешь ты? Выбирай. — Не шутите такими вещами, это нечестно. — Если ты думаешь, что я один из тех людей, которые любят острить за завтраком, ты ошибаешься, — сказал он. — У меня по утрам всегда плохое настроение. Повторяю, выбор за тобой — или ты едешь в Америку с миссис Ван-Хоппер, или домой, в Мэндерли, со мной. — Вы хотите сказать, вам нужна секретарша или что-нибудь в этом роде? — Нет, я предлагаю тебе выйти за меня замуж, дурочка.

Спросите: что я больше всего любила в этой жизни? Отвечаю: будни. Их начала и концы, их победы и поражения, их потери и приобретения. В них не было даже претензии на уникальность. Всё привычно, как у многих. Но самый важный смысл этих будней заключался в том, что мы встречали провожали дни вместе...

Если слишком много смотреть внутрь себя, становится страшно. Это похоже на ощущение, когда много раз повторяешь одно и то же слово, — оно будто бы теряет своё значение, превращаясь в последовательность звуков. А если слишком много вглядываешься в происходящее во внутреннем мире, начинаешь понимать, что само осознание себя как цельной личности растворяется и разрушается.

— Я задумал коварный план: обойти их всех и по секрету поведать все гадости, которые ты о них высказала. Тогда они взбунтуются, и я стану предводителем отряда! Ха-ха-ха-ха!! — Если хочешь командовать отрядом, только скажи. — Что? Командовать? Я? Нет-нет-нет, никакого командования. Когда я становлюсь командиром, все идет наперекосяк: мы теряем дорогу, люди гибнут, и в конце концов я оказываюсь где-нибудь на мели и без штанов.