игумен (настоятель монастыря)

— Ещё каюсь в доброте неизречённой, в отсутствии стяжательства, во всепрощении и мудрости. — Чего? — Мудрость — состояние ума такое специфическое. Испытывал, владыка? — Нет, Бог миловал. — А у меня — постоянно. Сижу, бывало у окна, гляжу на близлежащую жизнь и чувствую — мудрею. И поделать с собой ничего не могу. Мудрею и всё тут.

— В чём каешься? — Во всём. — А если подумать? — Нет такого греха, который бы я не испробовал. — Значит, во всех. В воровстве? — Да разве это грех в России?

— Ты кто? — Игумен! Наставник сих сирых мест! Я вообще никогда не думаю. — А чем ты тогда отличаешься от моих министров? — Тем, что живу в медвежьем углу!

— Если рассудить, то дороги нам совсем не нужны! А очень даже вредны! <...> — А почему? — Потому что, если дороги будут, то по ним неприятель проедет... ... и прямо в сердце России попадёт!

— Горишь почему? — По грехам. — Так велики? — Больше кузнечика и меньше воловья носка. — Значит, почти святой. Для таких у меня места нет. Все переполнено грешниками, как церковь в воскресный день.

— А есть ли в монастыре таинственные чудеса? Знамения там всякие? Призраки, крики… Тени на стене. — Ваше сиятельство, о призраках и не мечтаем. Нам бы зиму пережить без голода. Это и будет для нас величайшее чудо. — Путешествию по России, только и слышу: голод, неурожай. Неужели империя наша оскудела умом? Неужели поля обезлюдили, земля перестала рожать?

Не всё свято, что в книгу вмято!

— Тебе выпала величайшая честь, радуйся! — Честь — не есть. Сытым не будешь. Мне сейчас радоваться, или потом?

— И горькую пил поди? — Н-ни разу. Жизнь и так г-горька...