Кей

Стая – семья. Никто не может оскорбить семью безнаказанно.

Никто не понимает. Никто не знает...настоящего меня.

— Он не бил меня ремнем, — автоматически солгала Бев... и от жгучего стыда ее щеки вспыхнули отчаянным румянцем. — Если ты покончила с Томом, тебе следует также покончить с враньем, — спокойно сказала Кэй и посмотрела на Бев долгим взглядом с такой любовью, что Бев вынуждена была опустить глаза. Она почувствовала в горле соленый привкус слез. — Кого ты хотела обмануть? — по-прежнему спокойно продолжала Кэй. Она наклонилась через стол и взяла руку Бев. — Темные очки, блузы с длинными рукавами и глухим воротом... Может быть, тебе и удалось обмануть одного-двух твоих покупателей, но тебе не удастся обмануть своих друзей, Бев. Тебе не обмануть людей, которые тебя любят.

Никогда не доверяйте своих тайн тому, кто не способен их воспринять, кто не испытывал мук, подобных вашим. Ваша откровенность смутит его, и полную чашу страданий Вам придется испить в одиночестве.

Изменится ли что-либо? Даже если я буду оправдываться, что изменится? Ничего.

Равновесие — единственное, в чём байкер постоянен.

Чувства должны угасать. Такие чувства, как «счастье» и «покой»... Ничего из этого мне не нужно. Они лишь причиняют сердечную боль.

— «Она всегда дарит мне что-то на День рождения. Интересно, знает ли она, как отчаянно я жду этого? Интересно, знает ли она, как я радуюсь каждый раз? Интересно, знает ли она, как часто я думаю о ней? Она дарит мне что-то без задних мыслей, приходя ко мне, глядя в глаза и говоря...» — С Днём рождения!

— Ладно-ладно, может, чаю?... Ну простите, кружек у нас нет, поэтому хлебайте прямо из рисоварки... Лады? — Рисовый супчик? Зашибись... Как раз хавать захотелось. — Хватит уже паясничать!

— Ты не видела его прошлой ночью, Кэй. — Я его достаточно видела при других обстоятельствах, — сказала Кэй, сдвинув брови. — Дырка от задницы, которая ходит, как человек.

— Ты посчитаешь, что я сошла с ума. Но это я во всем виновата, в основном... Кэй ударила кулаком по полированному столику красного дерева. Раздался звук, похожий на выстрел из малокалиберного пистолета. Бев подпрыгнула. — Не смей так говорить, — сказала Кэй. Ее щеки горели, карие глаза сверкали от негодования. — Сколько лет мы с тобой дружим? Девять? Десять? Если ты еще раз скажешь, что ты во всем виновата, меня стошнит. Поняла? Меня сейчас чуть не стошнило, мать твою. Ты сейчас не виновата ни в чем, и раньше не была виновата, и не будешь виновата никогда. Неужели ты не понимаешь, что почти все твои друзья знали, что рано или поздно он тебя покалечит, может быть, убьет? Беверли смотрела на нее широко раскрытыми глазами. — И твоя самая большая вина в том, что ты продолжала жить с ним и дала случиться тому, что случилось. Но теперь ты ушла от него. Благодари Бога, что он защитил тебя. И ты сидишь здесь, с поломанными ногтями, порезанной ногой, со следами от ремня на спине, и говоришь мне, что ты во всем виновата?!

— Если выиграю, ты вернешься со мной! — Если выиграю я... я беру Хикари. Тебя всю.

— Итак, папа Огины свалил на работу, а мы должны охранять его жену и дочь. Провалим миссию — сдохнем нафиг! — Да, сэр! — Не слышу, мать вашу! — Есть, сэр!!

— Не уверен, что смогу. Возможно, мне не стоило вмешиваться. — Однозначного ответа тут не дашь. Сделай выбор — это и станет твоим ответом. И возможно, ты не прогадаешь.

Жизненный уклад здесь запрограммирован на тихое загнивание в обществе себе подобных.

— Где ты? Что стряслось? — Я около Седьмой и Одиннадцатой улиц, на углу Стрейлендавеню и какой-то улицы. Я... Кэй, я ушла от Тома. Кэй быстро взволнованно закричала в трубку: — Прекрасно! Наконец-то! Ура! Я приеду за тобой! Сукин сын! Кусок дерьма! Я сейчас приеду за тобой в своем чертовом «Мерседесе»! Я найму оркестр! Я... — Я возьму такси <...> Но тебе придется заплатить по счетчику. У меня совсем нет денег. Ни цента. — Я дам этому ублюдку пять баксов на чай, — прокричала Кэй. — Это, мать твою, самая лучшая новость после отставки Никсона! Сейчас мы с тобой, девочка моя, пропустим рюмочку-другую и... — Она замолчала, и когда снова заговорила, ее голос был совершенно серьезен. В нем было столько доброты и любви, что Беверли чуть не расплакалась. — Слава Богу, ты наконец-то решилась, Бев. Слава Богу.