Он (бывший муж)

— Я жил только здесь, только с тобой, только в этом доме. — Прости, поздно. Я не люблю тебя больше. — Но я тоже тебя не люблю! Я уже никого не люблю! Я уже себя не люблю! Но мне вдруг стало страшно, когда я понял, что никогда не смогу приходить сюда, как раньше. Да, я засыпал с Димкиными тетрадками, но я засыпал не от хамства, а потому, что только здесь я чувствовал себя дома, только здесь я чувствовал себя спокойно, я даже сытый ел всегда твои котлеты, потому что только здесь мне было вкусно.

С ним разговариваешь, а такое ощущение, что штаны расстегнуты.

Любимая! Только здесь, вдали от вас, я с удивительной ясностью и силой понял, что вы для меня значите. Жизнь без вас была пуста и бездарна, потому что мне не для кого было жить, а теперь! Ты даже не представляешь себе, кто я теперь. Меня прямо переполняет какое-то святое чувство своей полноценности и правоты, и дала мне все это — ты. Ты, твоя любовь, твоя кротость, нежность и мудрость. Ты знаешь, мне по ночам видится одно и то же: в нашей прихожей, рядом с дверью в чуланчик, низко-низко вбит гвоздь, а на нем висит маленькая пушистая шубка, а под ней — крошечные валеночки и такие же крошечные галошки. Это ужасно глупо, наверное, но когда я представляю себе все это, я просыпаюсь от счастья и у меня слезы наворачиваются на глаза. Как я люблю тебя, ненаглядная моя черепашка!..

Я всегда считал себя исключением! Считал, что за талант прощается всё! Это неправда! Человек не хозяин своего таланта, он только его проводник. И тот, кто этого не понимает, однажды утром просыпается бездарным!

Ну, все в тебе хорошо, но ты извини, но ты давишь, ну прямо, как утюг. Ну проще надо жить-то, проще.

Не проходило дня, чтобы я не тосковал по тебе, по этому дому, я не знаю, как это объяснить, но все эти девять лет я погибал, я раздваивался, я жил в том доме, а мечтал об этом... Мне всегда там было плохо, надо мной издевались, смеялись, но я жил там! И пользовался всем, что сам раньше презирал! Я мечтал, я хотел оттуда уйти, но у меня не было сил, таланта! Я все спешил, торопился, я добился сразу всего, на что люди тратят годы, десятки лет. Целые жизни! Но я добился этого там, откуда уже нельзя вылезти, я добился этого так, что мне нельзя уже оттуда вылезать! Меня сделали ничтожеством! Ты даже не представляешь, кем я стал! Нет, дослушай до конца! Все, что я написал за эти годы, или пусто или ворованно, но все прощается, все можно! Ни за что не стыдно! Все мои научные труды гроша ломаного не стоют! Я сам гроша ломаного не стою!

Я хотел только одного — работать, работать. И Светка пробуждала во мне то, что ты тихо душила своим деревенским смирением. Ты тянула меня за рукав в какую-то унылую серятину, в будни. Помнишь, когда я уходил от вас, ты закричала: «Димка! Димка — мой!»! Димка с его вечными капризами и гландами был только предлог, а нужен был тебе я! Ты хотела, чтобы я вернулся, остался, приспособился к твоему мелкому шагу фальшивой монашенки. А я был создан для другого. Для другого. И только в этом моя вина перед тобой, только в этом. А ты тормозила и мешала мне, потому что ты не понимала, кто я. Ты не хотела понять, а Светка поняла, оценили, вытянули наверх. Такое не забывается.