Семён Яковлевич Дронский

Мне давно с вами говорить противно, однако же вот разговариваю.

Есть стратегия, а есть тактика. Это была тактическая операция. А то, что целый батальон полег, — это дело десятое. Как говорил товарищ Сталин — смерть одного человека — трагедия, а смерть тысяч — статистика.

— Чту себя надеждой, что не раньше вас. — Зарекалась барыня дерьмом ходить.

— То, что в жопе мы давно, знали мы заранее, от того коровы наши всё поют «страдание». — А вот вам, собственно оценка народом положения в стране. Как говорится: народ всё видит и вслух говорит.

Тяжелый ты человек, Глымов, никого тебе не жалко.

— Там немцы. Тихо, тихо. Мир — дружба. Сейчас с одним выпили, покурили и разошлись, как в море корабли. — То есть как покурили? Как разошлись? — А вот так вот — выпили, покурили и разошлись. Он сказал: «Карашо». И я сказал: «Хорошо». Он улыбнулся и ручкой помахал. <...> — Как же он стрелять-то не стал? Наверное, коммунист? — Да ладно, был бы коммунистом, его бы свои давно шлепнули.

Дронский: — Получается, дорогой мой, большевики всё делали правильно. Одного только им не хватало. Самого главного. Муранов: — Чего же? Просто сгораю от нетерпения узнать! Дронский: — Любви к народу! Он всегда был для них средством, а не целью. Целью для них была безраздельная власть. Муранов: — И давно вы до такой эпохальной мысли додумались? Дронский: — Да вот Евангелие как-то в руки попалось, почитал, кое-что доходить стало.