таксист

— Что ты натворила? — Простите? — Выглядишь вполне вменяемой. — Мне грустно. — Знаешь, всем не весело. — У меня галлюцинации. — Будто ты под кайфом? — Примерно. — Ну тогда и Джона Леннона надо было запереть в психушку. — Я не Джон Леннон.

Человек свободен, пока он верит в свою свободу.

Некоторые туристы думают, что Амстердам – это город греха, но на самом деле – это город свободы. Просто в условиях свободы большинство выбирает грех.

— А вы пить не будете? Драться не будете? — Я, голубчик, не пью, не курю, не колюсь и не нюхаю. Компьютером не увлекаюсь. А драться я вообще непристрастен. — Исключительный вы человек!

Так ведь я кушаю. Но и меня кушают...

— Что для вас значит быть американцем? — «Значит, быть тем, кем хочешь, делать то, что хочешь, быть свободным, если только ты этим не ограничиваешь свободу другого.» Сомневаюсь, чтобы такое сказал бы таксист любой другой страны. И не только таксист.

Главное — не верь глазам своим. Настоящая реальность только одна, и точка.

— И это вы называете «быстро»?! Я торчу здесь уже целых десять минут! — Я старался.

Цени ее такой, какая она есть, просто люби.

В наше время детей балуют чуть ли не всю жизнь, потакают всем их прихотям. И не в одной-единственной семье: так же растут дети соседей и соседей соседей. Всюду одно и то же. Все растут в уверенности, что они особые, лучше всех, и пытаются доказать это самим себе, совершить что-нибудь, чтобы оправдать свое право на исключительность. А если им не удается обрести это «что-нибудь»? Тогда у них остается только непомерное самомнение. Они растут, как луковицы цветов на гидропонике, плавая в бесцветной, прозрачной среде нигилизма. Вокруг такой луковицы нет ничего — ничего, что дало бы им ощущение реальности. Все их материальные потребности удовлетворяются. Они швыряются деньгами и жаждут развлечений. Но, упиваясь развлечениями, они предпочитают забыть о том, что у них за душой нет ничего, кроме непомерно раздутого самомнения. Оно питается соками их искусственного мира, пускает корни, и эти корни разрастаются вглубь и вширь, пока не превращаются в настоящие дикие заросли, где всякий дальнейший рост невозможен. Куда бы ни отправлялись эти юнцы, разросшиеся корни гордыни и тщеславия всюду с ними, занимая несравнимо больше места, чем та луковица, из которой они проросли. Они уже ничего не могут с собой поделать и лениво плывут по течению.

— Вот я сейчас возьму из багажника монтировку!.. — И смогу уворачиваться от пуль?

— Он прав. Ведь он ехал по главной магистрали. Зачем же ругаться? — Ясно, прав. Потому-то я и ругаюсь.

Разве любят за что-то? Вот дети как любят... Маленькие, у которых еще родничок не зарос... Они любят просто так... не нарочно.

Логично обижаться, когда тебя не понимают, игнорируют или даже оскорбляют, но ты не обязан оскорбляться — считаешь это шуткой, и тем оно и становится.

— Я волнуюсь, давно уже не была на свиданиях. Очень давно. — Знаете, тридцать лет назад я припарковался в неположенном месте. Я сорвался на девушку, которая выписала мне штраф. Я покрывал ее ругательствами, а она смотрела на меня, как профессиональный игрок в покер. И когда я жутко вскипел, ну вы понимаете... — Да, я все понимаю. — Тридцать лет я женат на этой женщине, и она до сих пор умеет так смотреть. Мы поженились через четыре месяца после того случая. Так что, никогда не предугадаешь, что ждет впереди.

Когда любят, то друг от друга не бегают.