Знаю, это покажется безумным, но я даже мечтал оказаться в Аушвице, вместе с родителями. Так я бы понимал, что они пережили. ... Думаю, я все-таки испытывал вину, ведь моя жизнь легче, чем их.
Всегда я копил… Я копил, только чтобы у меня было хоть немного на старость. А теперь старость пришла, и посмотри, что у меня осталось… баллон с кислородом, старое сердце и мой диабет…
На следующий день я шёл на Моджейовску и увидел их… они висели там всю неделю. У Коэна была галантерея. Его знал весь Сосновец. Часто он давал мне ткань без талонов. Я торговал с Фефером. Милый молодой человек… сионист. Он только женился. Его жена бегала по улице с криками. Я боялся выходить из дома несколько дней… не хотел проходить там, где они висели. Кто-нибудь из них мог говорить обо мне немцам, чтобы спасти себя. Ах-х. Даже сейчас я о них думаю и хочу плакать… Смотри… Даже из мёртвого глаза текут слёзы!
– Через несколько дней грузовики приехали. Они запихнули, может, сто из нас. Ещё раз я был вместе с Аней. И мы приехали здесь в концентрационный лагерь Аушвиц. И мы знали, что отсюда мы больше не выйдем… Мы знали истории… что мы попадём в газ, а потом в печи. Был уже 1944-й… Мы знали всё. И вот мы были здесь. – Господи… – Да, так было… И когда открыли грузовик, мужчин толкали в одну сторону, женщин в другую сторону. Аня и я, оба пошли в разные стороны, и мы не знали, увидим ли друг друга живыми.
– Вся семья пропала! Бабушка с дедушкой! Папа! Мама! Тоша! Биби! Мой Рышо! А теперь заберут Лёлека! Господи, забери меня с ними! – Хватит, Аня, вставай! – Не трогай, Владек! Уходи, оставь меня, мне незачем больше жить! – Нет, дорогая! Умереть легко… а вот за жизнь надо бороться! И до последнего мы должны бороться вместе! Ты нужна мне! Ещё увидишь, вместе мы выживем.
… через несколько недель я стал слишком болен, чтобы есть… Тиф! У меня была сильная лихорадка, и я не мог спать. Тиф! Каждую ночь люди умирали из-за этого. Ночью мне надо было ходить в туалет через коридор. Он всегда был полон мертвецами, которые лежали там. Ты не мог пройти… Надо было идти по их головам, и это было так ужасно, кожа была скользкая, ты думал, что упадёшь. И так каждую ночь. Так что теперь у меня был тиф, и мне приходилось ходить далеко в туалет, и я сказал: «Вот и моё время пришло. Теперь я уйду, как эти, и кто-нибудь наступит на меня».
Утром нас выгнали идти дальше, Бог знает куда… Через город мы проходили. Там было пусто, никаких жителей. Издалека мы видели поезд. Это был такой поезд, как для лошадей и коров. Всех запихивали, пока больше не осталось места. Мы стояли один за другим, как спички, как селёдка. Я протолкнулся в угол, чтобы не раздавили… Сверху я увидел пару крюков, чтобы привязывать, наверное, животных. У меня ещё остался плед, что мне выдали. Я забрался к кому-то на плечи и привязал его к крюкам. Это спасло меня. Из нашего вагона из 200 человек добралось, может, 25. Итак, поезд ехал мы не знали куда. А потом он остановился. Дни и ночи ничего. Ни еды, ни воды – только крики внутри. Понимаешь, люди умирали, теряли сознание… Падать не было места… и если кто падал, на него вставали. Он бил их по ногам ножом, но в итоге обычно всё равно умирал. Если кому надо было мочиться или освободить кишечник, он делал это, где стоял. Если у него была ещё еда, он ел. Я в основном ел снег с крыши. У кого-то ещё чудом остался сахар, но он обжигал. <…> Поезд стоял так, без движения, не знаю сколько, может, неделю… Потом однажды они открыли… Если у мёртвых оставались хлеб и обувь, мы их забирали. … Им они были уже не нужны. Другие поезда стояли неделями, их никогда не открывали, и там внутри все были мёртвые… Нас снова закрыли. Мы были счастливы, что появилось место, где стоять. У дверей мы сваливали новых мертвецов. Каждый день немцы открывали: «Сколько умерло?» И мы выбрасывали их. Скоро у нас было место даже сидеть. Потом поезд снова начал ехать и ехать… Внутри мы всё больше умирали, и кто-то сходил с ума. Потом снова он остановился. Они открыли, чтобы мы выбросили мертвецов… Мы не верили тому, что видели! Там был Красный крест!... Да! И девушки раздавали еду — немного кофе и кусок хлеба. Мы не помнили даже, как выглядит хлеб. Мы были очень счастливы. Потом нас снова загнали в поезд умирать, и путешествие продолжилось… На полпути мы узнали, что едем в Дахау. Со всех лагерей в Европе они теперь снова собирали нас в Германии. Было начало февраля 1945-го. Еды совсем не было и столько народу…
Немцы не хотели нигде оставлять следов всего, что сделали. Ты, конечно, слышал про газ. Но я тебе не слухи пересказываю. Только что сам видел. Этому я был свидетелем. Я пришёл в одно из четырёх зданий крематория. Оно было похоже на большую пекарню… Из-под земли, из газовых комнат, мы, жестянщики, должны были доставать трубы и вентиляторы. Там был настоящий завод, чтобы – раз, два, три – делать дым и пепел из всего, что ТУДА попадало. Специальные заключённые работали здесь. Они получали больше хлеба, но каждые несколько месяцев их тоже отправляли в трубу. Один из них показал мне, как всё устроено. Люди верили, что там на самом деле были души. Так им говорили.
Всю ночь я слышал выстрелы. Тот, кто уставал, кто уже не мог идти, того расстреливали. Чем больше мы шли, тем больше я слышал выстрелов… <…> Кто-то подпрыгивал, поворачивался раз 25 или 30, а потом затихал. «Хм, – сказал я, – может, они там собаку убили». В моём детстве у соседа пёс взбесился и начал бросаться на людей. Сосед вышел с ружьём и пристрелил его. Пёс переворачивался снова и снова, бил лапами, а потом затих. И теперь я подумал: «Как удивительно, что человек ведёт себя, как пёс моего соседа».