Мой милый ангел задумался над грешком, а что, Если вырвать себе бы каждое пёрышко?

Сколько стихов написано как бы вне словаря. И ритм отчетливый, и мысли неглупые, и рифме позавидуешь, а словарь приделан, как штукатурная колонна к кирпичному фасаду. Настоящего же поэта словарь часто сам ведет, и он не смущается, что написал стих, которого и не ожидал. Сердце подсказывает — так хорошо. Но сколько художников полагает — ничего, зритель — дурак, и так пройдет. И проходит. Все проходит. А Суриков не проходит, Врубель не проходит. Сверхъестественно тончайший Леонардо не проходит, сверхъестественно грубейший Ван Гог не проходит. Искренность не проходит. Она навеки.

Не бойся, жизнь слишком коротка, к чёрту пропасть! Позволь ему, я не знаю, нашпиговать оливку, налимонить ягоды, набананить розочку, накуканить куню, почистить пёрышки, пощекотать хвостик, заехать в Попенгаген...

Я всегда считала себя бестолковой, странной и неуклюжей.