— Я не верю в Ад, — и бросает взгляд на лицо Чонгука, вот только не поднимает его выше шеи. Молчание парня дает понять, что не собирается повторять свой вопрос дважды, поэтому Чимин решает все же признать, что у него, как и у многих, свое представление о подземном царстве. — Я не считаю, что это привычные нам горящие котлы. Напротив, это бесконечная пустота, в которой не существует времени, то есть душа обречена на бессмертие и вечные мучения там. Ни звуков, ни цветов, ни возможности передвижения — закрепление за одной точкой. Только изнемогающее сознание, страждущий здравый рассудок и полнейшая темнота. Ну, или же серость. Но там ничего нет. Абсолютно. Бескрайнее пространство — ты есть, ты существуешь, но ни на что не способен. Ни двигаться, ни говорить. Ты просто есть. И всё. И ты проводишь в своем бесконечном существовании вечность, зная, что никогда не сможешь уснуть мертвым сном. Вот и всё, — Чимин с простотой пожимает плечами, как бы делая вид, что его нисколько не колышет эта тема. А после решает закончить мысль следующим образом: — Мне всегда было интересно, что же находится за той гранью, которую ты пересекаешь при гибели. Вопреки выдуманным мифам и сказкам, я желаю верить в то, что ты перерождаешься. Чонгук все же бросает на Пака взгляд при этих словах — тот это понимает по легкому повороту головы. — Да-да, я сам недавно говорил, что вся эта херь придумана людьми, но я отказываюсь верить в полное исчезновение, — и пытается пояснять: — То есть, когда ты ложишься спать, и, если тебе не снятся сны, ты в прямом смысле проваливаешься. Считай, что около восьми часов тебя просто не существует. Вот мы знаем, что невозможно проследить за моментом, когда ты засыпаешь. Думаю, это и происходит после смерти. Ты просто перестаешь существовать, сам того не осознавая. В прямом смысле проваливаешься в вечный сон, где утро не наступит. Если это и есть смерть, то она совсем не страшная. Вот какой точки зрения я придерживаюсь, — а следующие слова идут в разрез с только что сказанными: — Но верить в неё не желаю. Поэтому предпочитаю думать, что после вечного сна ты перерождаешься. Мне кажется, если где-то прибывает, то где-то убывает. Закон Ломоносова. Твоя энергия души и сознание после смерти перерождаются в чём-то другом. Всё равно ты этого не сознаёшь, поэтому... — и на этом, слегка тянущимся слове, заканчивает свою мысль.
— Так к чему все сводится? … — К тому, что кроме своих мыслей, мы ничего никогда не встречали, не встречаем и не встретим в дальнейшем. Внешний мир — это проекция внутреннего мира, Чонгук.
Наверняка, всем вам известно, что в корне зависти всегда лежит сравнение. Она зачастую возникает, когда мы видим достижения или достоинства человека, и эти достижения оцениваем выше своих. Часто ошибочно считают, что предпосылкой этого чувства, между прочим являющегося одним из смертных грехов в католическом богословии, является низкая самооценка. На самом деле, это в корне не так. Наоборот, всему способствует весьма высокая самооценка. Человек верит в свой потенциал, верит, что он этого — того, что имеет сейчас другой — достоин. Причем достоин больше, чем объект зависти. Правильнее будет сказать, что такие люди имеют высокий уровень амбиций при нестабильной самооценке — когда мнение человека о себе самом сильно зависит от того, столкнулся он с успехом или поражением. Когда приходит успех — он окрылен и верит в собственные силы, но если успех приходит к другому — наступает форма эмоционального пробоя, настроение портится, самооценка падает. Зачастую выходит так, что человеку зависть застилает глаза настолько, что он не желает видеть тех положительных (или, может, отрицательных) качеств, которые помогли ему добиться определенных успехов. Вместо того, чтобы признать достижения другого, завистник начинает выискивать недостатки, несовершенства, подвергая тончайшей, изысканной критике.
Самое ужасное чувство — когда рядом с тобой есть люди, есть родители, друзья, поддержка. Ты окружен любящими людьми, но в твоей груди неприятно ноет. Это вакуумное тупое состояние, когда ты чувствуешь свою достаточность и неполноценность как личности одновременно. Когда ты понимаешь, что можешь многое сделать и многое умеешь, но не видишь никакого смысла в этом. Когда ты прекрасно осознаешь, что просираешь свои лучшие годы, но ничего с этим не можешь сделать. Это трясина, в которую проваливаешься сразу и по шею, но выбираться приходиться, прикладывая титанические усилия. Как правило, тебе может помочь только кто-то со стороны. Не из твоей системы координат. Одиночество не измеряется лишь уединением после шумных улиц и голодными глазами, жадно скользящими по взглядам вокруг проходящих людей. Это глубокая дыра внутри, сквозящая и дующая, через неё проходят люди, их положительные эмоции, чувства, забота, любовь, а ты это скрываешь, улыбаясь в ответ. Для приличия. Тебе ничем не помогли, но ведь стараются, не так ли?
Ты знал, что человеческая жизнь по сути своей является иллюзией? — по тону голоса понятно, что Чимин улыбается. Он бросает бесчисленные взгляды на сидящего за рулем Чонгука, полностью укладываясь на сиденье. Принимает, так сказать, положение «лёжа». — Пусть человеку нет ни какого резона лгать, это отнюдь не значит, что он говорит чистую правду. Иногда лгут лишь во имя лжи. Мы все время жаждем создать в представлении других людей некий воображаемый образ и для этого все время тщимся «казаться». Мы приукрашиваем и холим это «я» в ущерб настоящему. Если нам свойственно великодушие или спокойствие, или умение хранить верность, мы торопимся оповестить об этих свойствах весь мир и, дабы наградить ими нам выдуманных, готовы отобрать их у нас настоящих, — Чимин говорит медленно, даже в таком состоянии стараясь тщательно скомпоновать свою мыль, Чонгук поражается тому, как в таком, казалось бы, безалаберном и фривольном человеке помещается целая долбаная Вселенная, — И выходит, что наша жизнь — нескончаемая иллюзия, ибо мы только и делаем, что лжем и льстим друг другу.
Эти люди с ледяными душами ходят стаями, — он запрокидывает голову, упираясь ею в стенку. — Я огнем на них дышал, но они не таяли, а смеялись, сказав, что с рождения живут во льду и что какой им Ад, они и так в себе как в Аду, — это стихотворение? Поразительно, но Чонгук догадывается сразу же, решая не встревать, ведь видно, что Чимин говорит сам с собой. — Я клянусь вам — они глядят на меня в упор без дрожи и твердят, мол, возможно ли что-то ужаснее, чем их льдинность? Гражданин психолог, я не вернусь туда, и никто не сможет. Кажется, Ад утратил былую необходимость.
В квартире прибрано, белеют зеркала. Как конь попоною, одет рояль забытый: на консультации вчера здесь Смерть была и дверь после себя оставила открытой.