В дар божественный провидец, как Кассандре, дал Поэту Угадать судьбу лихую и озвучить карму эту. Но поэзия бессильна, не умчат поэта кони, Не спасут от злого рока, не избавят от погони.
Мне б коней в упряжку резвых, что из племени Пегаса, Воспарил б я над собою и достиг вершин Парнаса. Вознесут меня над прозой окрылённые те кони, И греховную я Землю положу в свои ладони. Всю планету я заставлю петь и плакать и молиться, Заиграв на лире так, чтоб Апполон мог мной гордиться.
После заката солнца в долине, лежащей между Тигром и Эфратом, погружается в темноту столица Мусульманского Халифата. Покров ночи опускается на утомлённый жарой древний город, Багдад. И лишь только иглы высоко вознесенных минаретов нежно отражают холодный свет Луны.
В фантазиях своих летели Карлсон и Малыш Над городом морским, покрытом чешуёю черепичных крыш. А в городе другом морском, с Стокгольмом по соседству, Солдатик оловянный стойкий плыл, мечтой влекомый сердца.
Возможно, превосходит музыку поэзия в экспрессии любви, а может, равносильны в этом Музы обе... Но ты, читатель, мне Поэта имя назови, кто Моцарта сумел достичь глубин неимоверной скорби.
Как двум Галактикам, тебе и мне, судьба навеки повелела разлететься... Жестокость этой истины проста — её приемлет хладный ум, но, к сожаленью, не приемлет сердце.
Холопа душа обратилась к врачу: «О врач, исцели, — быть рабом не хочу! Лекарства прошу мне рецепт предписать, Чтоб смыть без следа мою рабства печать. Цепей не ношу я оковы давно, Но также, как прежде, жжёт душу клеймо!»
Каждое лицо в дневном свете выглядит как маска, Одетая на лицо, которое начинает быть видно только в сумерках. И, может быть, по-настоящему раскрывает ночь Правду о нас, которую утаивает день?
Мы родились не по своей воле, голыми и одинокими. И мы также голы и одиноки, когда мы умираем. И то же самое имеет место каждый год между этими двумя событиями, Независимо от того, смеёмся ли мы или плачем.