Давно в колчане крупный жемчуг С печалью смешан наравне. Давно резной на крыше венчик Без матицы приснился мне. Давно под чёрным покрывалом Текут замедленные сны, - И в поле трепетным шакалом Провыт призывный вой войны. И терем мой зловещ и гулок, И крыс не слышно за стеной, Но в клети каждый закоулок Наполнен злобою живой. В божнице синие лампады На ликах не отражены, И подвижных теней громады Ползут за мною вдоль стены. Бежать! — но сторожат погони, Дорога выбита кольём, И пораскованные кони Опоены крутым вином. Последний вечер. Слышу: филин Кричит и бьётся у окна. И там, средь облачных извилин Багровая встает луна.
Когда он впервые смог выйти, на улице сгустились сумерки. В небе висела дугообразная луна. Такой её Арлан еще не видел (а может быть, просто не замечал): бледно-жёлтая, с неправильными контурами. Тысячи лет назад ею любовались предки-кочевники, и, вероятно, будут любоваться оседлые потомки — люди появляются, исчезают, сменяются целые эпохи, а она такая же первозданная, словно её только что нарисовал своей неумелой рукой ребёнок. Арлан подумал, что, возможно, Бог и есть ребёнок, ибо только дитя способно творить с таким трепетом и искренностью.
Но она скорее вызывает мысль о луне, которая, вне всякого сомнения, одарила ее своей роковою властью; не о бледной идиллической луне, что похожа на холодную новобрачную, но луне зловещей и дурманящей, что смотрит из глубины грозовой ночи сквозь рваные клочья бегущих облаков; не о тихой и кроткой луне, которая озаряет сон праведников, но луне, свергнутой с небес, побежденной и вновь восставшей, к которой фессалийские колдуньи возносят свои заклинания, танцуя на сгибающейся от ужаса траве.
— Я тебя искала сегодня ночью. Светила луна — не такая, как вон та — багровая, тревожная, которая лжёт, нет, другая — прохладная, ясная, её пить можно. — Наверное, было бы лучше, если бы я находился здесь, — отвечаю я, откидываясь на спинку скамьи и чувствую, как от Изабеллы на меня веет покоем. — А как же можно пить луну, Изабелла? — С водой. Очень просто. У неё вкус опала. Сначала её даже не очень ощущаешь, только потом чувствуешь, как она начинает в тебе поблёскивать. Она светит прежде всего из глаз. Но света зажигать нельзя. При свете она меркнет.
И мелодия лета по свету с тобой нас кружила. И ночные туманы манили за чистой рекой. От земли отрывала нас самая светлая сила. И мы с тобой целовались под луной.