Там, где месяц сказку сторожит, Где в зелёных дебрях ветер ропщет, Роща соловьиная стоит, Белая берёзовая роща. Там на тонких розовых ветвях В зарослях черёмухи душистой Соловей российский, славный птах, Открывает песнь свою со свистом.
— Я буду играть так, как считаю нужным, и будь что будет. — Она гордо вскинула голову, и на щеках её заиграл румянец. «Гибель неизбежна, да пребудет гибель, может, и во благо», — продекламировал Диккенс. Он опять не смог удержаться от лицедейства. <...> Эллен было всё равно, она даже не слышала, что ответил Диккенс. Она смотрела на его руки, когда он декламировал. Так вскидывает крылья дикая птица, попавшая в клетку.
Насыщая влагой берега, взращивая летние травы, питая водоплавающих птиц, укрываясь в тени старых каменных мостов, летом отражая плывущие по небу облака, а зимой уходя под лед, река, исполненная спокойной решимости, молча устремлялась к океану.
Время – это певчая птица, и, как и любую певчую птицу, его можно поймать. И держать, точно пленника, в клетке даже дольше, чем хватит воображения. Но время невозможно контролировать до бесконечности. Никакое заточение не длится долго.
Кто сказал, что птицы свободны? Пусть они способны летать по небу куда угодно, но если их путь бесконечен и нет даже ветки, где можно отдохнуть. Такая ли радость иметь крылья? Истинная свобода.
Не знаю, где ты́ и где я́. Те ж песни и те же заботы. Такие с тобою друзья! Такие с тобою сироты! И так хорошо нам вдвоём: Бездомным, бессонным и сирым… Две птицы: чуть встали — поём. Две странницы: кормимся миром.