В сущности, не было отдельных стихотворений Блока, а было одно, сплошное, неделимое стихотворение всей его жизни; его жизнь и была стихотворением, которое лилось непрерывно, изо дня в день, — двадцать лет, с 1898-го по 1918-й.
Кошка, хочешь, я дам тебе слово? Не гулять без шарфа, не пить спиртного, Не хлопать дверью, ругаясь с мужем, Не есть котлеты с картошкой на ужин, Ни брату, ни другу не открывать сердце, Не увлекаться сахаром, солью, перцем, Даже если хочется, не звонить без дела, Утром не спать, сколько хотела. Не думать о прошлом, не мечтать о море, Не писать стихи, даже если горе, Незнакомым людям не распахивать двери. Веришь мне, кошка? И я не верю.
Снова склеить себя по кусочкам — не наука, бывало не раз. Мне привычно, «распятым на строчках», воспевать синеву твоих глаз. Сны уже не коробят душу, и смеюсь до дрожания стен. Я испил море грусти, а сушу подмету для твоих колен.
Не так ли мы стихов не чувствуем порой, Как запаха цветов не чувствуем? <...> Нам прозу подавай: все просто в ней, умно, Лишь скована душа каким-то сожаленьем. Но вдруг… как будто в сад распахнуто окно, - А это Бог вошел к нам со стихотвореньем!
Перечитывая строчки о прошлых чувствах, я ловлю себя на мысли, что всё всегда есть в нас. Внутри. А встречающиеся на нашем пути люди лишь извлекают это из нас. Отражают. Принимают в себя. Становятся частью нашего мира и делятся с нами своим. Спасибо каждому за это. За тепло этих миров и за уроки, которые каждый человек приносит с собой. Всё содержится в нас. Нежность. Ласка. Любовь. Грусть. Тревога. Радость. Счастье… В нашу жизнь приходят люди, уходят из нее. Кто-то легко, кто-то с болью, вырывая из нашей души куски, с кровью. Но… Ведь всё, что в нас есть, оно там и остается. Всё наше остается с нами! Если мы умеем быть нежными, мы снова это ощутим с кем-то другим. Если грусть наполняет нашу душу, она останется с нами, и мы должны учиться договариваться с нею. Если мы умеем любить, то обязательно полюбим снова, еще сильнее, еще искреннее. Все чувства внутри нас.
Мы росли — поколение рвущихся плавать. Мы пришли в этот мир, чтоб смеяться и плакать, видеть смерть и, в открытое море бросаясь, песни петь, целовать неприступных красавиц!
— Что же вы предлагаете? Отбить её у графа? — А хоть бы и отбить... Отбить! Ты, Алеша, всё привык — на готовенькое. Придумал себе, понимаешь, идеал. На блюдечке подай его тебе... И стишки вот чужие читать — невелика доблесть. Вон небось, Петрарка-то твой, посадил свою Лауру на коня и фьюить, — только их и видели...
Вы можете писать стихи или даже письма, Но вряд ли Вас кто-то услышит. Люди ничего не замечают в своей жизни, Вы, например, замечали тех, что рядом с Вами еле дышат?
Не возмущайтесь, диким строем Меня за все стихи коря, Грехи лирических героев Не все беру я на себя. Они о чём-нибудь страдают, Им так положено вполне, Я голос им предоставляю, Но это всё не обо мне!
Мне бы любовь свою спустить, наконец, с цепи — пусть из стихов сорвётся в жизнь и закружит нас. Только вот внутренний голос кричит: «Терпи! Прячь от него всю нежность, да и от лишних глаз». Знаешь, стихи по венам бегут, как кровь. Бьются, как пульс, в висках, не дают забыть. Как надоело выплакивать из себя любовь! Как же хочется просто её прожить.