Цитаты на тему «тюрьма»

Когда ты в тюрьме, ты все время тратишь на то, чтобы угадать, кого же ты увидишь в первый день свободы. Во второй... Третий...

Итак, в тюрьме я снова. Ну, что же. Рад весьма. Чем хороша тюрьма? В тюрьме — свобода слова!

У женщины не взяли передачу. Зарыв лицо в истерзанный платок, Она стоит и на морозе плачет. И треплет сильный ветер тот платок. Здесь холодно, придушенно и странно. Диапазон от «Отче Наш» до «…твою мать!». И слышит холодеющая Анна: «Вы – сможете всё это описать?» А женщина стоит, и на морозе Застыли слёзы струйками тепла. Уж и во сне никто её не спросит: «Ну, расскажи – что в мире? Где была?» Она стоит и приглушённо плачет, И кто-то начинает голосить… У женщины не взяли передачу, Что значит: больше незачем носить...

Я заключенный под номером 786, Смотрю на мир сквозь решетку тюрьмы. Мне Ангел явился, надежду даря, Я Вир для нее, а она — Самия. Хоть из чужой страны она, Упрямство родное в ней чувствую я. И обещания ее дают мне силы жить И верить в то, что впереди совсем другая жизнь. Они говорят, что она мне чужая, Чужой против всех пойдет за меня? Они говорят не такой, как она, я, Но как же похожа она на меня.

В Англии к названию этого учреждения добавляют: «Тюрьма Её Величества». Впервые я испытал «королевское гостеприимство» в следственной тюрьме Брикстон. Могу свидетельствовать: это была тюрьма королевы, но отнюдь не королевская тюрьма.

Самое лучшее, что есть в тюремной отсидке, — а с точки зрения Тени единственное, что во всём этом хорошего, — это чувство облегчения. Ощущение, что ударился о самое дно и дальше падать просто некуда. Здесь не нужно дёргаться, что вот-вот заметут, тебя уже замели. И переживать по поводу того, что будет завтра: всё, что могло случиться, уже случилось, причём вчера.

Россия непостижна для ума, Как логика бессмысленна для боли, В какой другой истории тюрьма Настолько пропитала климат воли?

Сопротивление узника только оправдывает, на взгляд тюремщиков, еще более жесткие условия заточения.

Гений Манделы состоял в том, что, выйдя из тюрьмы, он не захлопнул дверь перед носом своих тюремщиков, а оставил ее открытой, чтобы они могли выйти вместе с ним.

Есть такой классический сюжет. Нищий малыш заглядывает в щелку барской усадьбы. Видит барчука, катающегося на пони. С тех пор его жизнь подчинена одной цели – разбогатеть. К прежней жизни ему уже не вернуться. Его существование отравлено причастностью к тайне. В такую же щель заглянул и я. Только увидел не роскошь, а правду. Я был ошеломлен глубиной и разнообразием жизни. Я увидел, как низко может пасть человек. И как высоко он способен парить. Впервые я понял, что такое свобода, жестокость, насилие. Я увидел свободу за решеткой. Жестокость, бессмысленную, как поэзия. Насилие, обыденное, как сырость. Я увидел человека, полностью низведенного до животного состояния. Я увидел, чему он способен радоваться. И мне кажется, я прозрел. Мир, в который я попал, был ужасен. В этом мире дрались заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировкой и насиловали коз. В этом мире убивали за пачку чая. В этом мире я увидел людей с кошмарным прошлым, отталкивающим настоящим и трагическим будущим. Я дружил с человеком, засолившим когда-то в бочке жену и детей. Мир был ужасен. Но жизнь продолжалась. Более того, здесь сохранялись обычные жизненные пропорции. Соотношение добра и зла, горя и радости – оставалось неизменным. В этой жизни было что угодно. Труд, достоинство, любовь, разврат, патриотизм, богатство, нищета. В ней были люмпены и мироеды, карьеристы и прожигатели жизни, соглашатели и бунтари, функционеры и диссиденты. Но вот содержание этих понятий решительным образом изменилось. Иерархия ценностей была полностью нарушена. То, что казалось важным, отошло на задний план. Мелочи заслонили горизонт. Возникла совершенно новая шкала предпочтительных жизненных благ. По этой шкале чрезвычайно ценились – еда, тепло, возможность избежать работы. Обыденное становилось драгоценным. Драгоценное – нереальным. Открытка из дома вызывала потрясение. Шмель, залетевший в барак, производил сенсацию. Перебранка с надзирателем воспринималась как интеллектуальный триумф. На особом режиме я знал человека, мечтавшего стать хлеборезом. Эта должность сулила громадные преимущества. Получив ее, зек уподоблялся Ротшильду. Хлебные обрезки приравнивались к россыпям алмазов. Чтобы сделать такую карьеру, необходимы были фантастические усилия. Нужно было выслуживаться, лгать, карабкаться по трупам. Нужно было идти на подкуп, шантаж, вымогательство. Всеми правдами и неправдами добиваться своего. Такие же усилия на воле открывают дорогу к синекурам партийного, хозяйственного, бюрократического руководства. Подобными способами достигаются вершины государственного могущества.

«Каторжная» литература существует несколько веков. Даже в молодой российской словесности эта тема представлена грандиозными образцами. Начиная с «Мертвого дома» и кончая «ГУЛАГом». Плюс – Чехов, Шаламов, Синявский Наряду с «каторжной» имеется «полицейская» литература. Которая также богата значительными фигурами. От Честертона до Агаты Кристи. Это – разные литературы. Вернее – противоположные. С противоположными нравственными ориентирами. Таким образом, есть два нравственных прейскуранта. Две шкалы идейных представлений. По одной – каторжник является фигурой страдающей, трагической, заслуживающей жалости и восхищения. Охранник – соответственно – монстр, злодей, воплощение жестокости и насилия. По второй – каторжник является чудовищем, исчадием ада. А полицейский, следовательно, – героем, моралистом, яркой творческой личностью. Став надзирателем, я был готов увидеть в заключенном – жертву. А в себе – карателя и душегуба. То есть я склонялся к первой, более гуманной шкале. Более характерной для воспитавшей меня русской литературы. И, разумеется, более убедительной. (Все же Сименон – не Достоевский.) Через неделю с этими фантазиями было покончено. Первая шкала оказалась совершенно фальшивой. Вторая – тем более. Я, вслед за Гербертом Маркузе (которого, естественно, не читал), обнаружил третий путь. Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации. По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на одном, приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения. Мы даже выглядели одинаково. Нас стригли под машинку. Наши обветренные физиономии были расцвечены багровыми пятнами. Наши сапоги распространяли запах конюшни. А лагерные робы издали казались неотличимыми от заношенных солдатских бушлатов. Мы были очень похожи и даже – взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

Некто начертал на дверях тюрьмы: «Вот дом печали, где люди похоронены заживо. Здесь испытывается истинная дружба и познается мера ненависти врагов».

Тюрьма — это не круто! Быть здесь — не круто! Это не храбрость, не смелость и не мужество. Это — глупость. Я дура, что попала сюда, и дура, что думала, что это не разрушит мою жизнь, что буду в порядке. И я не выживаю, я просто существую.

Иногда оковы лучше свободы.

Человек, только что вышедший из тюрьмы, должен всеми силами стараться не вернуться в нее.

Тюрьма — худшая школа преступников за деньги налогоплатильщиков.