Пожалеешь людей и начнешь их любить по-иному: Молча. Глядя в сердца. Гладя слабую птицу души. Разбивая стихами и криком застывшую кому — одиночество женщин, усталость молчащих мужчин.
Я совсем не давлю на жалость – Само нажалось. Половодьем накрыло веки, не удержалось. Я большая-большая куча своих пожалуйст – Подожгу их и маяком освещу пути.
Жалость — та же любовь, Хармиана. Неисповедимы пути женской любви, а твоя любовь совершила нечто поистине непостижимое, мне это ведомо. Но чем сильнее любовь, тем глубже пропасть, в которую она может пасть, что потом опять вознестись в небеса и снова низвергнуться.
В парке плакала девочка: «Посмотри-ка ты, папочка, У хорошенькой ласточки переломлена лапочка, - Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю»… И отец призадумался, потрясенный минутою, И простил все грядущие и капризы, и шалости Милой, маленькой дочери, зарыдавшей от жалости.
Ты говоришь – приятна жалость ко мне приезжему, и что? Ты целовала, обнажалась, а я застегивал пальто и выходил на черный берег, залив анисовой глаза, дурак, оставшийся без денег, еще зеленый Бальтазар – да бог весть кто, теперь не важно, когда кусаешь рукава, орешь в подъезд многоэтажный по старой памяти слова в каком-то ритме и на ощупь ложишься спать, но сон тяжел, и эвкалиптовые рощи растут, куда б я ни пошел.
Стражник бросил на него взгляд, которому весьма подошло бы определение «загадочный». Загадкой было то, что в этом взгляде почему-то сквозила боль всего мира.
Её закупорило, как бутылку, — она застряла в самой себе и никак не могла выйти из ступора. Боль острым льдом полоснула по нутру. Удивительно, но жалость к себе на краткий миг вознесла её над всем этим кошмаром, даруя мимолётную эйфорию.