17 цитат персонажа «Нина» с глубоким смыслом

Ниже 17 цитат персонажа «Нина»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   От скуки они читали дурацкие дамские романы, сочиненные полными идиотками, и цитировали друг другу особенно восхитительные своей мезозойской глупостью места: — Лидк, вот слушай: «Он долго целовал её отзывчивое тело, словно хотел губами изучить каждый миллиметр этой бархатной, пьянящей кожи, а потом властно, почти грубо вошел в неё...» — И заблудился... — И заблудился! — подхватывала Нинка, хохоча.

   От скуки они читали дурацкие дамские романы, сочиненные полными идиотками, и цитировали друг другу особенно восхитительные своей мезозойской глупостью места: — Лидк, вот слушай: «Он долго целовал её отзывчивое тело, словно хотел губами изучить каждый миллиметр этой бархатной, пьянящей кожи, а потом властно, почти грубо вошел в неё...» — И заблудился... — И заблудился! — подхватывала Нинка, хохоча.

   — Юрий Поляков · книга
2. «

   — Назовите самый простой способ украсть бумажник. — Нож к горлу? — Дуло в спину? — Яд в напиток? — Вы просто ужасны.

   — Назовите самый простой способ украсть бумажник. — Нож к горлу? — Дуло в спину? — Яд в напиток? — Вы просто ужасны.

   — Ли Бардуго · книга
3. «

   Умей нести свой крест и веруй.

   Умей нести свой крест и веруй.

   — Антон Павлович Чехов · книга
4. «

   Недоверие – яд. Как только оно вползает в отношения, становится тяжело все, что раньше было легко.

   Недоверие – яд. Как только оно вползает в отношения, становится тяжело все, что раньше было легко.

   — Даниэль Шпек · книга
5. «

   – А ты, почему у тебя нет детей? – спрашиваю я вместо ответа. Патрис пожимает плечами: – А это обязательно, чтобы быть счастливым? – И ты счастлив? – Да. – Откроешь мне свою тайну? – Очень просто. Делай то, что ты хочешь. Все. Кроме женитьбы.

   – А ты, почему у тебя нет детей? – спрашиваю я вместо ответа. Патрис пожимает плечами: – А это обязательно, чтобы быть счастливым? – И ты счастлив? – Да. – Откроешь мне свою тайну? – Очень просто. Делай то, что ты хочешь. Все. Кроме женитьбы.

   — Даниэль Шпек · книга
6. «

   Но красота — дело субъективное. Ты ведь и сама знаешь, что иногда мы находим привлекательными тех, кто умеет нас рассмешить или прочесть наши мысли.

   Но красота — дело субъективное. Ты ведь и сама знаешь, что иногда мы находим привлекательными тех, кто умеет нас рассмешить или прочесть наши мысли.

   — Кира Касс · книга
7. «

   Но я все-таки люблю. Люблю какую-то неведомую тебе самому часть тебя, которую узрела сквозь твои строки, между ними, ту часть, которую нащупала, засыпая на твоей груди, нащупала между кожей и отзвуками дыхания. Как жаль, что ты не помнишь, не хочешь знать о себе таком. Я больше не брежу тобой, не вздрагиваю, не сожалею. Я смотрю на себя в зеркало и понимаю, что в моих глазах тебя больше нет. Может быть, если ты перестанешь бегать от себя самого и предстанешь с уверенностью и страстью к жизни и людям, я вспомню, что любила тебя. И мой взгляд снова будет содержать весь смысл, что заключен в тебе. А сейчас я наконец свободна.

   Но я все-таки люблю. Люблю какую-то неведомую тебе самому часть тебя, которую узрела сквозь твои строки, между ними, ту часть, которую нащупала, засыпая на твоей груди, нащупала между кожей и отзвуками дыхания. Как жаль, что ты не помнишь, не хочешь знать о себе таком. Я больше не брежу тобой, не вздрагиваю, не сожалею. Я смотрю на себя в зеркало и понимаю, что в моих глазах тебя больше нет. Может быть, если ты перестанешь бегать от себя самого и предстанешь с уверенностью и страстью к жизни и людям, я вспомню, что любила тебя. И мой взгляд снова будет содержать весь смысл, что заключен в тебе. А сейчас я наконец свободна.
8. «

   У меня теория есть на эту тему. Вот у меня есть вся моя энергия, да? И я её хочу отдавать только тебе. Потому что ты мой. И пока я её всю тебе отдаю, у нас с тобой всё будет хорошо. Мы будем вместе, и с тобой ничего плохого не случится. Это как такое защитное поле в фантастике. Как невидимый купол над нами. Над тобой. А если я начну отдавать ещё кому-то частичку своей энергии, то это поле сразу ослабнет. Нас и к друг другу не будет притягивать, и в куполе будут трещины. И тогда он может рухнуть нам на головы. Мне — и тебе. А я этого не хочу. Я этого боюсь. Я ведь люблю всё-таки.

   У меня теория есть на эту тему. Вот у меня есть вся моя энергия, да? И я её хочу отдавать только тебе. Потому что ты мой. И пока я её всю тебе отдаю, у нас с тобой всё будет хорошо. Мы будем вместе, и с тобой ничего плохого не случится. Это как такое защитное поле в фантастике. Как невидимый купол над нами. Над тобой. А если я начну отдавать ещё кому-то частичку своей энергии, то это поле сразу ослабнет. Нас и к друг другу не будет притягивать, и в куполе будут трещины. И тогда он может рухнуть нам на головы. Мне — и тебе. А я этого не хочу. Я этого боюсь. Я ведь люблю всё-таки.

   — Дмитрий Глуховский · книга
9. «

   Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда, к озеру, как чайку… Мое сердце полно вами.

   Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда, к озеру, как чайку… Мое сердце полно вами.

   — Антон Павлович Чехов · книга
10. «

    – Настя, а почему у тебя такие грязные ноги? – спросила Нина. – Так я ведь везде хожу. – А руки почему грязные? – Но я же все трогаю. – Так. А шея-то почему грязная? – Ну, я кувыркаюсь иногда.

    – Настя, а почему у тебя такие грязные ноги? – спросила Нина. – Так я ведь везде хожу. – А руки почему грязные? – Но я же все трогаю. – Так. А шея-то почему грязная? – Ну, я кувыркаюсь иногда.

    — Нина Горланова · книга
11. «

    Боль — это то, что заставляет выталкивать инородное, выносить во вне как чуждое, мне не принадлежащее. И до определенного болевого порога еще возможно терпение, но когда этот порог преодолен, источник боли уже не может восприниматься как «мое», как любимое.

    Боль — это то, что заставляет выталкивать инородное, выносить во вне как чуждое, мне не принадлежащее. И до определенного болевого порога еще возможно терпение, но когда этот порог преодолен, источник боли уже не может восприниматься как «мое», как любимое.
12. «

    Жизнь безжалостна, как нож гинеколога!

    Жизнь безжалостна, как нож гинеколога!

    — Юрий Поляков · книга
13. «

    — Ты голодаешь. Девочка не пошевелилась, только произнесла: — Угу. — Я тоже голодаю, — сказала Оливия. Девочка уставилась на нее молча. — Да, голодаю, — повторила Оливия. — Иначе отчего же, по-твоему, я съедаю каждый пончик, который попадается мне на глаза?! — Вы-то не голодаете, — с отвращением произнесла Нина. — Конечно, голодаю. Все мы голодаем.

    — Ты голодаешь. Девочка не пошевелилась, только произнесла: — Угу. — Я тоже голодаю, — сказала Оливия. Девочка уставилась на нее молча. — Да, голодаю, — повторила Оливия. — Иначе отчего же, по-твоему, я съедаю каждый пончик, который попадается мне на глаза?! — Вы-то не голодаете, — с отвращением произнесла Нина. — Конечно, голодаю. Все мы голодаем.

    — Элизабет Страут · книга
14. «

    Любую работу нужно делать добросовестно и думать об её перспективах.

    Любую работу нужно делать добросовестно и думать об её перспективах.

    — Светлана Бестужева-Лада · книга
15. «

    Ты играл самыми нежными и сильными пальцами на всех струнах моей души. Ты заново сочинил седьмую симфонию Бетховена, перебирая клавиши моего тела; немного несмело, в задумчивости, в очевидном желании, но ни одной фальшивой ноты не вырвалось из меня, ни одна струнка не оказалось лишней или неважной. Ты пел своим телом сонеты, душа отзывалась буквами, которые ты любил рисовать на мне пальцами, сквозь кружево, сжимая кожу. Ты плел косы из моих волос, затягивая их тугими резинками, чтобы смысл никогда не рассыпался. Ты завязывал узелки памяти везде, где прикасался ко мне губами. Ты пришивал мое тело к своему самой тонкой иглой, чтобы я ничего не почувствовала, только лишь потом познала бы сладость от того, что теперь ты неизвестно почему всегда был рядом.

    Ты играл самыми нежными и сильными пальцами на всех струнах моей души. Ты заново сочинил седьмую симфонию Бетховена, перебирая клавиши моего тела; немного несмело, в задумчивости, в очевидном желании, но ни одной фальшивой ноты не вырвалось из меня, ни одна струнка не оказалось лишней или неважной. Ты пел своим телом сонеты, душа отзывалась буквами, которые ты любил рисовать на мне пальцами, сквозь кружево, сжимая кожу. Ты плел косы из моих волос, затягивая их тугими резинками, чтобы смысл никогда не рассыпался. Ты завязывал узелки памяти везде, где прикасался ко мне губами. Ты пришивал мое тело к своему самой тонкой иглой, чтобы я ничего не почувствовала, только лишь потом познала бы сладость от того, что теперь ты неизвестно почему всегда был рядом.
16. «

    — Я не тощая! — рассердилась Нина. — Леннокс говорил, что если бы ты была одной из его овец, он бы бросил тебя в холмах, — усмехнулась Лесли.

    — Я не тощая! — рассердилась Нина. — Леннокс говорил, что если бы ты была одной из его овец, он бы бросил тебя в холмах, — усмехнулась Лесли.

    — Дженни Колган · книга
17. «

    Смысл и бессмыслие смерти — это и есть смысл и бессмыслие жизни. Мы ничтожные элементы космоса, продукты распада и возражения бытия. Мы есть части мирового порядка и сопротивления ему. Человек перестает быть энимал-сапиенс, когда твои мысли способны разгадать очередную загадку мироздания. Или когда человек проникается неповторимым и самым удивительным из доступных нам чувств — вместе-бытия, или двоицы. Когда он наслаждается чем-то прекрасным на грани трогательности, и что заставляет смеяться и плакать одновременно. И в этом всем открывается подлинная человеческая свобода.

    Смысл и бессмыслие смерти — это и есть смысл и бессмыслие жизни. Мы ничтожные элементы космоса, продукты распада и возражения бытия. Мы есть части мирового порядка и сопротивления ему. Человек перестает быть энимал-сапиенс, когда твои мысли способны разгадать очередную загадку мироздания. Или когда человек проникается неповторимым и самым удивительным из доступных нам чувств — вместе-бытия, или двоицы. Когда он наслаждается чем-то прекрасным на грани трогательности, и что заставляет смеяться и плакать одновременно. И в этом всем открывается подлинная человеческая свобода.