21 цитата по теме «бесчеловечность» без воды

Собрали 21 цитата на тему «бесчеловечность» — от классиков литературы до современных мыслителей.

1. «

   Я отринул хрупкую плоть ради смертоносного холода металла.

   Я отринул хрупкую плоть ради смертоносного холода металла.

   — Сахн-Азал / Мордекайзер (Sahn-Uzal / Mordekaiser) · игра
2. «

   Нет, я не трус, это точно. Чувство страха мне не ведомо. Но, все равно, мчатся на мотоцикле вместе с кем-нибудь из связных вдоль длиннющих лесных массивов, которые еще предстоит зачистить, — удовольствие более чем сомнительное. За последние несколько дней красные застрелили несколько вестовых на мотоциклах, раненых они стаскивали с машин и подвергали ужасающим издевательствам, только потом уже добивали. Необдуманность, безрассудство русских видна на этом примере.

   Нет, я не трус, это точно. Чувство страха мне не ведомо. Но, все равно, мчатся на мотоцикле вместе с кем-нибудь из связных вдоль длиннющих лесных массивов, которые еще предстоит зачистить, — удовольствие более чем сомнительное. За последние несколько дней красные застрелили несколько вестовых на мотоциклах, раненых они стаскивали с машин и подвергали ужасающим издевательствам, только потом уже добивали. Необдуманность, безрассудство русских видна на этом примере.

   — Ганс Рот · книга
3. «

   В тылу местных жителей заставляют уходить — бросать имущество и хозяйство. Нашим войскам, вероятно, тоже предстоит наступать завтра. Какая бесчеловечность — сгонять людей с насиженных мест! Женщины рыдают, рвут на себе волосы! Кругом плач и только плач! и мы ничем не можем им помочь!

   В тылу местных жителей заставляют уходить — бросать имущество и хозяйство. Нашим войскам, вероятно, тоже предстоит наступать завтра. Какая бесчеловечность — сгонять людей с насиженных мест! Женщины рыдают, рвут на себе волосы! Кругом плач и только плач! и мы ничем не можем им помочь!

   — Ганс Рот · книга
4. «

   — Зачем ты это сделал? — Пусть они внизу поедят. — А если так сделают все сверху? — Они так и делают.

   — Зачем ты это сделал? — Пусть они внизу поедят. — А если так сделают все сверху? — Они так и делают.

   — Горенг · фильм
5. «

   Правда в том, что при всём своём могуществе Трибрида... я попадаю в ловушки и меня застают врасплох с тех пор, как моя человечность выключилась. Мне настолько плевать на... ну, на всё... что я веду себя безрассудно.

   Правда в том, что при всём своём могуществе Трибрида... я попадаю в ловушки и меня застают врасплох с тех пор, как моя человечность выключилась. Мне настолько плевать на... ну, на всё... что я веду себя безрассудно.

   — Хоуп Майклсон · сериал
6. «

   Мы вступили в эру сексуальной бесчеловечности.

   Мы вступили в эру сексуальной бесчеловечности.

   — Фредерик Бегбедер · книга
7. «

   «Я увидел самую кровавую и мрачную сторону человеческой природы», — вспоминал ЛаВей в одной из бесед, — «людей, застреленных психами, зарезанных своими друзьями, детей, размазанных по сточным канавам водителями, скрывшимися с места происшествия. Это было отвратительно и гнетуще. Я спрашивал себя: «Где же Бог?» Я начал ненавидеть ханжеское отношение к насилию со стороны людей, повторявших: на то воля божья».

   «Я увидел самую кровавую и мрачную сторону человеческой природы», — вспоминал ЛаВей в одной из бесед, — «людей, застреленных психами, зарезанных своими друзьями, детей, размазанных по сточным канавам водителями, скрывшимися с места происшествия. Это было отвратительно и гнетуще. Я спрашивал себя: «Где же Бог?» Я начал ненавидеть ханжеское отношение к насилию со стороны людей, повторявших: на то воля божья».

   — Антон Шандор ЛаВей · книга
8. «

   — На Дрезден сбросили обычные бомбы, погибло 30 000 человек. Токио уничтожен со всем населением, это более 100 000. — Мне кажется, если в морали есть точка невозврата, то вы её давно прошли.

   — На Дрезден сбросили обычные бомбы, погибло 30 000 человек. Токио уничтожен со всем населением, это более 100 000. — Мне кажется, если в морали есть точка невозврата, то вы её давно прошли.

   — Гарри Трумэн · фильм
9. «

   В Аушвице самым страшным было не то, что они лишали нас хлеба, пытали нас, отбирали наши жизни... Самое страшное, что они с нами сделали, они раздавили наши души, нашу способность к состраданию, и наполнили эту пустоту ненавистью, даже по отношению к своим.

   В Аушвице самым страшным было не то, что они лишали нас хлеба, пытали нас, отбирали наши жизни... Самое страшное, что они с нами сделали, они раздавили наши души, нашу способность к состраданию, и наполнили эту пустоту ненавистью, даже по отношению к своим.

   — Перемирие (La tregua) · фильм
10. «

    Меня окружают слабые души, что цепляются за жалкую плоть. Я тоже был заперт в бренном теле, но потом возрадился в стали.

    Меня окружают слабые души, что цепляются за жалкую плоть. Я тоже был заперт в бренном теле, но потом возрадился в стали.

    — Сахн-Азал / Мордекайзер (Sahn-Uzal / Mordekaiser) · игра
11. «

    Американцы начали бомбить дамбу около Пхеньяна. Это вызвало сильное наводнение, уничтожившее урожай риса. Ранее Нюрнбергский трибунал осудил аналогичные действия нацистов в Голландии в 1944-ом году.

    Американцы начали бомбить дамбу около Пхеньяна. Это вызвало сильное наводнение, уничтожившее урожай риса. Ранее Нюрнбергский трибунал осудил аналогичные действия нацистов в Голландии в 1944-ом году.
12. «

    Зачастую за крошечную несправедливость платят большой бесчеловечностью.

    Зачастую за крошечную несправедливость платят большой бесчеловечностью.

    — Олег Сергеевич Кривченко · книга
13. «

    Безумием и ложью являлось всё, что делали и приказывали властители Третьей империи. Ложью были их слова, ложью было их молчание. С ложью они вставали, с ложью ложились. Весь их строй был ложью, ложью были их законы, ложью были их приговоры, ложью была их немецкая речь, наука, право, вера. Ложью был их национализм и «социализм». Ложью были их мораль и любовь. Всё было ложью. И только одно было правдой: их человеконенавистничество.

    Безумием и ложью являлось всё, что делали и приказывали властители Третьей империи. Ложью были их слова, ложью было их молчание. С ложью они вставали, с ложью ложились. Весь их строй был ложью, ложью были их законы, ложью были их приговоры, ложью была их немецкая речь, наука, право, вера. Ложью был их национализм и «социализм». Ложью были их мораль и любовь. Всё было ложью. И только одно было правдой: их человеконенавистничество.

    — Лион Фейхтвангер · книга
14. «

    Нет ничего хуже, чем бесчеловечные матери.

    Нет ничего хуже, чем бесчеловечные матери.

    — Эмиль Ажар · книга
15. «

    Я дочь своего отца. И меня это устраивает.

    Я дочь своего отца. И меня это устраивает.

    — Хоуп Майклсон · сериал
16. «

    Бесчеловечность есть характерная черта человека.

    Бесчеловечность есть характерная черта человека.

    — Ромен Гари · книга
17. «

    Мы пробираемся к первым домам Бабичей под огнем прочно засевших на позициях русских. Проклятые минометные мины взрываются одна за другой справа от нас и над нами. Повсюду этот вой, свист — отвратительный, мерзкий звук осколков мин. С перекошенными от страха лицами мы прыгаем в траншеи русских. Их укрепления молотят противотанковыми снарядам. [...] разгромлена целая советская дивизия. Улица усеяна телами убитых и раненых солдат. Но и наши потери внушительны. И устали мы так, что еле волочем ноги. Но, позабыв от усталости, перестраиваемся и продолжаем наступать, не встречая сопротивления врага, на село Локачи. Нас явно не жду в гости — мы встречены яростным пулеметным огнем. Проклятые снайперы! С помощью ручных гранат мы очищаем дом за домом от засевших в них красноармейцев. Эти фанатики нещадно поливают нас огнем из-под рухнувших крыш, которые становятся для них могилами. [...] Час спустя село уже пылает. как спичка. Невольно спрашиваешь себя, видя все это: а сколько же пострадало ни в чем не повинных людей из местных жителей? Страшная мысль! Видимо, не один я думаю об этом, потому что наши солдаты вовсю одурманивают себя шнапсом.

    Мы пробираемся к первым домам Бабичей под огнем прочно засевших на позициях русских. Проклятые минометные мины взрываются одна за другой справа от нас и над нами. Повсюду этот вой, свист — отвратительный, мерзкий звук осколков мин. С перекошенными от страха лицами мы прыгаем в траншеи русских. Их укрепления молотят противотанковыми снарядам. [...] разгромлена целая советская дивизия. Улица усеяна телами убитых и раненых солдат. Но и наши потери внушительны. И устали мы так, что еле волочем ноги. Но, позабыв от усталости, перестраиваемся и продолжаем наступать, не встречая сопротивления врага, на село Локачи. Нас явно не жду в гости — мы встречены яростным пулеметным огнем. Проклятые снайперы! С помощью ручных гранат мы очищаем дом за домом от засевших в них красноармейцев. Эти фанатики нещадно поливают нас огнем из-под рухнувших крыш, которые становятся для них могилами. [...] Час спустя село уже пылает. как спичка. Невольно спрашиваешь себя, видя все это: а сколько же пострадало ни в чем не повинных людей из местных жителей? Страшная мысль! Видимо, не один я думаю об этом, потому что наши солдаты вовсю одурманивают себя шнапсом.

    — Ганс Рот · книга
18. «

    Ибсен не был моралистом, но знал, что самое страшное зло — даже не смерть, а бесчеловечность. Трагедия мира — это трагедия растоптанных человеческих душ.

    Ибсен не был моралистом, но знал, что самое страшное зло — даже не смерть, а бесчеловечность. Трагедия мира — это трагедия растоптанных человеческих душ.

    — Игорь Иванович Гарин · книга
19. «

    Самые высокие идеалы человечества становятся опасными, превращаясь в догмы. Как бы предвидя эволюцию гуманизма в бесчеловечность (я имею в виду коммунистическую практику), Ницше обвинил учителей человечества в экспансионизме — присвоении безусловного права на истину.

    Самые высокие идеалы человечества становятся опасными, превращаясь в догмы. Как бы предвидя эволюцию гуманизма в бесчеловечность (я имею в виду коммунистическую практику), Ницше обвинил учителей человечества в экспансионизме — присвоении безусловного права на истину.

    — Игорь Иванович Гарин · книга
20. «

    Всё, что осталось у нас человечного, предал в себе человек.

    Всё, что осталось у нас человечного, предал в себе человек.